«Жизнь Матвея Кожемякина» (Горький Максим, 1911) по всей классике
Сшиблись ребята, бойко работают кулаки, скрипят зубы, глухо бухают удары по грудям, то и дело в сторону отбегают бойцы, оплёвывая утоптанный снег красными плевками, сморкаясь алыми брызгами крови.
Наталья, точно каменная, стоя у печи, заслонив чело широкой спиной, неестественно громко сморкалась, каждый раз заставляя хозяина вздрагивать. По стенам кухни и по лицам людей расползались какие-то зелёные узоры, точно всё обрастало плесенью, голова Саввы — как морда сома, а пёстрая рожа Максима — железный, покрытый ржавчиной заступ. В углу, положив длинные руки на плечи Шакира, качался Тиунов, говоря...
— Молчи! — сказал Кожемякин, ударив его по голове, и прислушался — было тихо, никто не шёл. Дроздов шумно сморкался в подол рубахи, Потом он схватил ногу хозяина и прижался к ней мокрым лицом.
Считает, например, что звёзды – это божьи маргаритки, что кролики – это гномы из свиты королевы фей и что каждый раз как эта самая фея сморкнётся, на свет рождается малютка, хотя уж, кажется, кому не известно, как рождаются дети.
Не кашлянет многозначительно, когда все смеются, не сморкнётся внушительно, когда всё вокруг сосредоточенно скрипят перьями.
Считает, например, что звёзды – это божьи маргаритки, что кролики – это гномы из свиты королевы фей и что каждый раз как эта самая фея сморкнётся, на свет рождается малютка, хотя уж, кажется, кому не известно, как рождаются дети.
Он трижды сморкнётся в процессе произнесения твоего имени, а полноценный разговор с ним – вообще пытка.