Неточные совпадения
— А недавно, перед тем, как взойти луне, по небу летала большущая черная птица, подлетит ко звезде и склюнет ее, подлетит к другой и ее склюет.
Я не
спал, на подоконнике сидел, потом страшно стало, лег на постелю, окутался с головой, и так, знаешь, было жалко звезд, вот, думаю, завтра уж небо-то пустое будет…
«Мама, а
я еще не
сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись за что-то,
упал на колени, поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову и быстро пошла прочь, разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен на корточки, встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
«Если б
упасть с нею в реку, она утопила бы
меня, как Варя Сомова Бориса», — озлобленно подумал он.
— Ночью дежурить будем
я и Таня. Ты иди,
спи, Клим.
—
Я хочу
спать, — нелюбезно сказал Клим, а когда брат ушел, он напомнил себе...
— Мужчины — уходите! — скомандовала она. — Серафима, ты будешь
спать у
меня; все пьяны, провожать тебя некому.
— Ты знаешь, — в посте
я принуждена была съездить в Саратов, по делу дяди Якова; очень тяжелая поездка!
Я там никого не знаю и
попала в плен местным… радикалам, они много напортили
мне.
Мне ничего не удалось сделать, даже свидания не дали с Яковом Акимовичем. Сознаюсь, что
я не очень настаивала на этом. Что могла бы
я сказать ему?
— Ну, довольно, Владимир. Иди
спать! — громко и сердито сказал Макаров. —
Я уже говорил тебе, что не понимаю этих… вывертов.
Я знаю одно: женщина рождает мужчину для женщины.
— Знаете, за что он под суд
попал? У него, в стихах, богоматерь, беседуя с дьяволом, упрекает его: «Зачем ты предал
меня слабому Адаму, когда
я была Евой, — зачем? Ведь, с тобой живя,
я бы землю ангелами заселила!» Каково?
— Вы, Самгин, хорошо знаете Лютова? Интересный тип. И — дьякон тоже. Но — как они зверски пьют.
Я до пяти часов вечера
спал, а затем они
меня поставили на ноги и давай накачивать! Сбежал
я и вот все мотаюсь по Москве. Два раза сюда заходил…
— С неделю тому назад сижу
я в городском саду с милой девицей, поздно уже, тихо, луна катится в небе, облака бегут, листья
падают с деревьев в тень и свет на земле; девица, подруга детских дней моих, проститутка-одиночка, тоскует, жалуется, кается, вообще — роман, как следует ему быть.
Я — утешаю ее: брось, говорю, перестань! Покаяния двери легко открываются, да — что толку?.. Хотите выпить? Ну, а
я — выпью.
— Видел
я, братцы, как Матвей
падал, как в омут нырнул, ей-бо-огу!
— Как
падали рабочие-то, а? Действительность, черт… У
меня, знаете, эдакая… светлейшая пустота в голове, а в пустоте мелькают кирпичи, фигурки… детские фигурки.
Не поняв состояния его ума,
я было начал говорить с ним серьезно, но он
упал, — представьте! — на колени предо
мной и продолжал увещания со стоном и воплями, со слезами — да!
— Из Брянска
попал в Тулу. Там есть серьезные ребята. А ну-ко, думаю, зайду к Толстому? Зашел. Поспорили о евангельских мечах. Толстой сражался тем тупым мечом, который Христос приказал сунуть в ножны. А
я — тем, о котором было сказано: «не мир, но меч», но против этого меча Толстой оказался неуязвим, как воздух. По отношению к логике он весьма своенравен. Ну, не понравились мы друг другу.
— Тоже вот и Любаша: уж как ей хочется, чтобы всем было хорошо, что уж
я не знаю как! Опять дома не ночевала, а намедни, прихожу
я утром, будить ее — сидит в кресле,
спит, один башмак снят, а другой и снять не успела, как сон ее свалил. Люди к ней так и ходят, так и ходят, а женишка-то все нет да нет! Вчуже обидно, право: девушка сочная, как лимончик…
— По долгу службы
я ознакомился с письмами вашей почтенной родительницы, прочитал заметки ваши — не все еще! — и, признаюсь, удивлен! Как это выходит, что вы, человек, рассуждающий наедине с самим собою здраво и солидно, уже второй раз
попадаете в сферу действий офицеров жандармских управлений?
— Нет, не
сплю, но
мне совестно, — сказал он, открыв глаза.
— Какой вы смешной, пьяненький! Такой трогательный. Ничего, что
я вас привезла к себе?
Мне неудобно было ехать к вам с вами в четыре часа утра. Вы
спали почти двенадцать часов. Вы не вставайте!
Я сейчас принесу вам кофе…
— По Арбатской площади шел прилично одетый человек и, подходя к стае голубей, споткнулся,
упал; голуби разлетелись, подбежали люди, положили упавшего в пролетку извозчика; полицейский увез его, все разошлись, и снова прилетели голуби.
Я видела это и подумала, что он вывихнул ногу, а на другой день читаю в газете: скоропостижно скончался.
— А когда
мне было лет тринадцать, напротив нас чинили крышу,
я сидела у окна, —
меня в тот день наказали, — и мальчишка кровельщик делал
мне гримасы. Потом другой кровельщик запел песню, мальчишка тоже стал петь, и — так хорошо выходило у них. Но вдруг песня кончилась криком, коротеньким таким и резким, тотчас же шлепнулось, как подушка, — это
упал на землю старший кровельщик, а мальчишка лег животом на железо и распластался, точно не человек, а — рисунок…
—
Я видела все это. Не помню когда, наверное — маленькой и во сне.
Я шла вверх, и все поднималось вверх, но — быстрее
меня, и
я чувствовала, что опускаюсь,
падаю. Это был такой горький ужас, Клим, право же, милый… так ужасно. И вот сегодня…
—
Я нахожу, что пора
спать, вот что, — сказал он. — У
меня завтра куча работы…
— Наивнейшая метафизика, чепуха, — сердито сказал Самгин, с негодованием улавливая общее между философией письмоводителя и своими мыслями. — Будем
спать,
я тоже устал.
— Зашел сказать, что сейчас уезжаю недели на три, на месяц; вот ключ от моей комнаты, передайте Любаше;
я заходил к ней, но она
спит. Расхворалась девица, — вздохнул он, сморщив серый лоб. — И — как не вовремя! Ее бы надо послать в одно место, а она вот…
— Ах, какой, — тихонько воскликнула она, прижимаясь к нему и шепча: — Еще не
спят. Вы — ложитесь,
я потом приду. Прийти?
—
Спать иду, — объявил Лютов, стоя твердо, потирая подбородок, оскалив зубы. — Хочешь — завтра — коня пробовать со
мною?
— Это — безразлично: он будет
нападать, другие — защищать — это не допускается! Что-с? Нет,
я не глуп. Полемика? Знаю-с. Полемика — та же политика! Нет, уж извините! Если б не было политики — о чем же спорить? Прошу…
— Ты
напал на
меня, точно разбойник…
— Ну — а что же? Восьмой час… Кучер говорит: на Страстной телеграфные столбы спилили, проволока везде, нельзя ездить будто. — Он тряхнул головой. — Горох в башке! — Прокашлялся и продолжал более чистым голосом. — А впрочем, — хи-хи! Это Дуняша научила
меня — «хи-хи»; научила, а сама уж не говорит. — Взял со стола цепочку с образком, взвесил ее на ладони и сказал, не удивляясь: — А
я думал — она с филологом
спала. Ну, одевайся! Там — кофе.
— Почему ты не ложишься
спать? — строго спросила Варвара, появляясь в дверях со свечой в руке и глядя на него из-под ладони. — Иди, пожалуйста! Стыдно сознаться, но
я боюсь! Этот мальчик… Сын доктора какого-то… Он так стонал…
— Ждешь? — быстрым шепотком спрашивала она. — Милый!
Я так и думала: наверно — ждет! Скорей, — идем ко
мне. Рядом с тобой поселился какой-то противненький и, кажется, знакомый. Не
спит, сейчас высунулся в дверь, — шептала она, увлекая его за собою; он шел и чувствовал, что странная, горьковато холодная радость растет в нем.
— Тут есть беленькое, «Грав», — очень легкое и милое! Сырку спроси, а потом — кофеишко закажем, — бойко внушал он. — Ты — извини, но
я почти не
спал ночью, после концерта — ужин, а затем — драма: офицер с ума спятил, изрубил шашкой полицейского, ранил извозчика и ночного сторожа и вообще — навоевал!
— Приехала сегодня из Петербурга и едва не
попала на бомбу; говорит, что видела террориста, ехал на серой лошади, в шубе, в папахе. Ну, это, наверное, воображение, а не террорист. Да и по времени не выходит, чтоб она могла наскочить на взрыв. Губернатор-то — дядя мужа ее. Заезжала
я к ней, — лежит, нездорова, устала.
«…ох, Алиночка, такая они все сволочь, и
попала я в самую гущу, а больше всех противен был один большой такой болван наглый».
— Лидия, кажется, простудилась, — говорила она, хмурясь, глядя, как твердо шагает Безбедов. — Ночь-то какая жуткая!
Спать еще рано бы, но — что же делать? Завтра
мне придется немало погулять, осматривая имение. Приятного сна…
—
Сплю я плохо, — шепотом и нерешительно сказал Захарий. — У
меня сердце заходит, когда лежу, останавливается. Будто
падаешь куда. Так
я больше сижу по ночам.
—
Я — тоже
спал, да!
Я был здоровый человек и хорошо
спал. Теперь вы сделали, что
я буду плохо
спать.
Я требую доктора.
— Интересный человек! Конечно,
попадет на вешалку. Уж
попадет… Тебе, наверное, дико будет услышать это, а
я — пристрастна к таким людям.
«Надоели
мне ее таинственные дела и странные знакомства», — ложась
спать, подумал он о Марине сердито, как о жене. Сердился он и на себя; вчерашние думы казались ему наивными, бесплодными, обычного настроения его они не изменили, хотя явились какие-то бескостные мысли, приятные своей отвлеченностью.
Защищаю
я только себя, потому что не хочу
попасть в грязную историю.
— Вот как
я…
попал! — тихонько произнес Кутузов, выходя из-за портьеры, прищурив правый глаз, потирая ладонью подбородок. — Отказаться — нельзя; назвался груздем — полезай в кузов. Это ведь ваша жена? — шептал он. — Вот что:
я ведь медик не только по паспорту и даже в ссылке немножко практиковал.
Мне кажется: у нее пневмония и — крупозная, а это — не шуточка. Понимаете?
Я встречала его довольно часто, хотелось
попасть в театр к нему.
Я там
попала в круг политиков, моя старая подруга вышла замуж за адвоката, а он — в парламенте, страшный патриот, ненавидит немцев.
— Покойник отец учил
меня: «Работник должен ходить пред тобой, как монах пред игуменом». Н-да… А теперь он, работник, — разбойник, все чтобы бить да ломать, а кроме того — жрать да
спать.
— Конечно — Москва. Думу выспорила. Дума, конечно… может пользу принести. Все зависимо от людей. От нас в Думу Ногайцев
попал. Его, в пятом году, потрепали мужики, испугался он, продал землишку Денисову, рощицу
я купил. А теперь Ногайцева-то снова в помещики потянуло… И — напутал. Смиренномудрый, в графа Толстого верует, а — жаден. Так жаден, что нам даже и смешно, — жаден, а — неумелый.
— Где же
я буду пить, есть,
спать?
— Он у
меня очень нервный. Ночей не
спит, все думает, все сочиняет да крепкий чай пьет.
— Что ты —
спал? — хрипло спросил Дронов, задыхаясь, кашляя; уродливо толстый, с выпученным животом, он, расстегивая пальто, опустив к ногам своим тяжелый пакет, начал вытаскивать из карманов какие-то свертки, совать их в руки Самгина. — Пища, — объяснил он, вешая пальто. —
Мне эта твоя толстая дурында сказала, что у тебя ни зерна нет.
Неточные совпадения
Хлестаков. А, да
я уж вас видел. Вы, кажется, тогда
упали? Что, как ваш нос?
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они
мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у
меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты
мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у
меня проговоришься.
Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему
я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко
мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места
упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Анна Андреевна. Перестань, ты ничего не знаешь и не в свое дело не мешайся! «
Я, Анна Андреевна, изумляюсь…» В таких лестных рассыпался словах… И когда
я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», — он вдруг
упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте
меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то
я смертью окончу жизнь свою».