Неточные совпадения
—
Я — не старуха, и Павля — тоже молодая еще, — спокойно возразила Лида. — Мы с Павлей очень
любим его, а мама сердится, потому что он несправедливо наказал ее, и она говорит, что бог играет в люди, как Борис в свои солдатики.
— Павля все знает, даже больше, чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки. Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал
меня злой». И ей не нравится, что папа знаком с другими дамами и с твоей мамой; она не
любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
— Надо, чтоб ты очень
любил меня.
— А
я — не знаю. Может быть,
я еще никого не
люблю.
— Отец жалуется, что
любить трудно. Он даже кричал на маму: пойми, дура, ведь
я тебя
люблю. Видишь?
—
Я ее
любил, а она
меня ненавидела и жила для того, чтобы
мне было плохо.
— Пятнадцать лет жил с человеком, не имея с ним ни одной общей мысли, и
любил,
любил его, а? И —
люблю. А она ненавидела все, что
я читал, думал, говорил.
— Люба Сомова, курносая дурочка,
я ее не
люблю, то есть она
мне не нравится, а все-таки
я себя чувствую зависимым от нее. Ты знаешь, девицы весьма благосклонны ко
мне, но…
— Квартирохозяин мой, почтальон, учится играть на скрипке, потому что
любит свою мамашу и не хочет огорчать ее женитьбой. «Жена все-таки чужой человек, — говорит он. — Разумеется —
я женюсь, но уже после того, как мамаша скончается». Каждую субботу он посещает публичный дом и затем баню. Играет уже пятый год, но только одни упражнения и уверен, что, не переиграв всех упражнений, пьесы играть «вредно для слуха и руки».
— О женщине нужно говорить стихами; без приправы эта пища неприемлема.
Я — не
люблю стихов.
—
Я хочу, чтоб ты
любила меня.
— Если там играют веселые комедии, водевили. Драмов
я не
люблю. В церковь хожу, к Успенью, там хор — лучше соборного.
— Этот парень надоел
мне. Работает скверно, рассеян, дерзок. И слишком
любит поболтать с моими поднадзорными.
—
Я вижу.
Любят по пяти раз и — живут.
— Мир делится на людей умнее
меня — этих
я не
люблю — и на людей глупее
меня — этих презираю.
— Ты матери не говорил об этом? Нет? И не говори, прошу. Они и без этого не очень
любят друг друга.
Я — пошел.
— Жила, как все девушки, вначале ничего не понимала, потом поняла, что вашего брата надобно
любить, ну и полюбила одного, хотел он жениться на
мне, да — раздумал.
— Вы очень изменились, Самгин.
Я помню вас маленьким педантом, который
любил всех поучать.
— Вчера
я подумал, что вы не
любите его.
— Вчера
я с ним поссорилась; ссориться — не значит не
любить.
— Она будет очень счастлива в известном, женском смысле понятия о счастье. Будет много
любить; потом, когда устанет, полюбит собак, котов, той любовью, как
любит меня. Такая сытая, русская. А вот
я не чувствую себя русской,
я — петербургская. Москва
меня обезличивает.
Я вообще мало знаю и не понимаю Россию.
Мне кажется — это страна людей, которые не нужны никому и сами себе не нужны. А вот француз, англичанин — они нужны всему миру. И — немец, хотя
я не
люблю немцев.
— Это Нехаева просвещает вас? Она и
меня пробовала развивать, — говорил он, задумчиво перелистывая книжку. —
Любит остренькое. Она, видимо, считает свой мозг чем-то вроде подушечки для булавок, — знаете, такие подушечки, набитые песком?
— О,
я знаю, что некрасива, но
я так хочу
любить.
Я готовилась к этому, как верующая к причастию. И
я умею
любить, да? Умею?
— Ведь
я — нравлюсь тебе? Ты
меня немножко
любишь?
—
Я — знаю, ты не очень… не так уж сильно
любил меня, да! Знаю. Но
я бесконечно, вся благодарю тебя за эти часы вдвоем…
— Мы — друзья, — продолжал Макаров, и глаза его благодарно улыбались. — Не влюблены, но — очень близки.
Я ее
любил, но — это перегорело. Страшно хорошо, что
я полюбил именно ее, и хорошо, что это прошло.
— Изумительно много работает, — сказала мать, вздохнув. —
Я почти не вижу его. Как всех культурных работников, его не
любят.
—
Я его мало знаю. И не
люблю. Когда
меня выгнали из гимназии,
я думал, что это по милости Дронова, он донес на
меня. Даже спросил недавно: «Ты донес?» — «Нет», — говорит. — «Ну, ладно. Не ты, так — не ты.
Я спрашивал из любопытства».
— Оставь этот тон. Почему бы тебе не порадоваться, что нравишься? Ведь ты
любишь нравиться,
я знаю…
— И все вообще, такой ужас! Ты не знаешь: отец, зимою, увлекался водевильной актрисой; толстенькая, красная, пошлая, как торговка.
Я не очень хороша с Верой Петровной, мы не
любим друг друга, но — господи! Как ей было тяжело! У нее глаза обезумели. Видел, как она поседела? До чего все это грубо и страшно. Люди топчут друг друга.
Я хочу жить, Клим, но
я не знаю — как?
— Ты это знаешь? Испытал? Нет. И — не будет ясно. Не будет.
Я знаю, что нужно
любить, но
я уверена — это
мне не удастся.
— Вот
я была в театральной школе для того, чтоб не жить дома, и потому, что
я не
люблю никаких акушерских наук, микроскопов и все это, — заговорила Лидия раздумчиво, негромко. — У
меня есть подруга с микроскопом, она верит в него, как старушка в причастие святых тайн. Но в микроскоп не видно ни бога, ни дьявола.
—
Я думаю, что наиболее отвратительно
любят женщин актеры.
— Клим говорил
мне, что профессора
любят вас…
— Ой, Надсон! — пренебрежительно, с гримасой, воскликнула Алина. —
Мне кажется, что спорить
любят только люди неудачные, несчастливые. Счастливые — живут молча.
Он весь день прожил под впечатлением своего открытия, бродя по лесу, не желая никого видеть, и все время видел себя на коленях пред Лидией, обнимал ее горячие ноги, чувствовал атлас их кожи на губах, на щеках своих и слышал свой голос: «
Я тебя
люблю».
— Адский пейзаж с черненькими фигурами недожаренных грешников. Железные горы, а на них жалкая трава, как зеленая ржавчина. Знаешь,
я все более не
люблю природу, — заключила она свой отчет, улыбаясь и подчеркнув слово «природа» брезгливой гримасой. — Эти горы, воды, рыбы — все это удивительно тяжело и глупо. И — заставляет жалеть людей. А
я — не умею жалеть.
—
Я верю, что он искренно
любит Москву, народ и людей, о которых говорит. Впрочем, людей, которых он не
любит, — нет на земле. Такого человека
я еще не встречала. Он — несносен, он обладает исключительным уменьем говорить пошлости с восторгом, но все-таки… Можно завидовать человеку, который так… празднует жизнь.
— Ночная птица — это
я, актер. Актеры и женщины живут только ночью.
Я до самозабвения
люблю все историческое.
—
Мне кажется, она не способна понять, за что надо
любить…
— Это — правда, бога
я очень
люблю, — сказал дьякон просто и уверенно. — Только у
меня требования к нему строгие: не человек, жалеть его не за что.
— И Христос, которого мы будто бы
любим и ненавидим. Вы — очень хитрый человек. Но — вы наивный человек, дьякон. И
я вам — не верю.
Я — никому не верю.
— Очень имеют. Особенно — мелкие и которые часто в руки берешь. Например — инструменты: одни
любят вашу руку, другие — нет. Хоть брось.
Я вот не
люблю одну актрису, а она дала
мне починить старинную шкатулку, пустяки починка. Не поверите:
я долго бился — не мог справиться. Не поддается шкатулка. То палец порежу, то кожу прищемлю, клеем ожегся. Так и не починил. Потому что шкатулка знала: не
люблю я хозяйку ее.
—
Я, знаете, не
люблю скопления народа.
—
Люблю дьякона — умный. Храбрый. Жалко его. Третьего дня он сына отвез в больницу и знает, что из больницы повезет его только на кладбище. А он его
любит, дьякон. Видел
я сына… Весьма пламенный юноша. Вероятно, таков был Сен-Жюст.
—
Я не одобряю ее отношение к нему. Она не различает любовь от жалости, и ее ждет ужасная ошибка. Диомидов удивляет, его жалко, но — разве можно
любить такого? Женщины
любят сильных и смелых, этих они
любят искренно и долго.
Любят, конечно, и людей со странностями. Какой-то ученый немец сказал: «Чтобы быть замеченным, нужно впадать в странности».
— Не верю
я, что он сошел с ума, — громко сказала Варвара. — Не
люблю его и не верю…
—
Я не хочу, чтоб он дежурил, пусть Лидия…
Я его не
люблю…
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.