Неточные совпадения
Этим
вопросом он хотел только напомнить о своем серьезном отношении к школе, но мать и Варавка почему-то поспешили согласиться,
что ехать ему нельзя. Варавка даже, взяв его
за подбородок, хвалебно сказал...
Прежде
чем ответить на
вопрос, человек этот осматривал всех в комнате светлыми глазами, осторожно крякал, затем, наклонясь вперед, вытягивал шею, показывая
за левым ухом своим лысую, костяную шишку размером в небольшую картофелину.
Клим видел,
что Макаров, согнувшись, следит
за ногами учителя так, как будто ждет, когда Томилин споткнется. Ждет нетерпеливо. Требовательно и громко ставит
вопросы, точно желая разбудить уснувшего, но ответов не получает.
— Меня эти
вопросы не задевают, я смотрю с иной стороны и вижу: природа — бессмысленная, злая свинья! Недавно я препарировал труп женщины, умершей от родов, — голубчик мой, если б ты видел, как она изорвана, искалечена! Подумай: рыба мечет икру, курица сносит яйцо безболезненно, а женщина родит в дьявольских муках.
За что?
— Ну, а — Дмитрий? — спрашивала она. — Рабочий
вопрос изучает? О, боже! Впрочем, я так и думала,
что он займется чем-нибудь в этом роде. Тимофей Степанович убежден,
что этот
вопрос раздувается искусственно. Есть люди, которым кажется,
что это Германия, опасаясь роста нашей промышленности, ввозит к нам рабочий социализм.
Что говорит Дмитрий об отце?
За эти восемь месяцев — нет, больше! — Иван Акимович не писал мне…
Не всегда легко было отвечать на ее
вопросы. Клим чувствовал,
что за ними скрыто желание поймать его на противоречиях и еще что-то, тоже спрятанное в глубине темных зрачков, в цепком изучающем взгляде.
— А —
за что осанна? Вопрошаю:
за что осанна-то? Вот, юноши,
вопрос:
за что осанна? И кому же тогда анафема, если ада зиждителю осанну возглашают, а?
Пришла Лидия, держась руками
за виски, молча села у окна. Клим спросил:
что нашел доктор? Лидия посмотрела на него непонимающим взглядом; от синих теней в глазницах ее глаза стали светлее. Клим повторил
вопрос.
Самгин походил по комнате в мелких мыслях о матери, Инокове, Спивак, но все это было далеко от него, неинтересно, тревожил
вопрос:
что это
за «Манифест»?
Варвара утомленно закрыла глаза, а когда она закрывала их, ее бескровное лицо становилось жутким. Самгин тихонько дотронулся до руки Татьяны и, мигнув ей на дверь, встал. В столовой девушка начала расспрашивать, как это и откуда упала Варвара, был ли доктор и
что сказал.
Вопросы ее следовали один
за другим, и прежде,
чем Самгин мог ответить, Варвара окрикнула его. Он вошел, затворив
за собою дверь, тогда она, взяв руку его, улыбаясь обескровленными губами, спросила тихонько...
Его волновал
вопрос: почему он не может испытать ощущений Варвары? Почему не может перенести в себя радость женщины, — радость, которой он же насытил ее? Гордясь тем,
что вызвал такую любовь, Самгин находил,
что ночами он получает
за это меньше,
чем заслужил. Однажды он сказал Варваре...
Но —
чего я жалею?» — вдруг спросил он себя, оттолкнув эти мысли, продуманные не один десяток раз, — и вспомнил,
что с той высоты, на которой он привык видеть себя, он,
за последнее время все чаще, невольно сползает к этому
вопросу.
Изредка она говорила с ним по
вопросам религии, — говорила так же спокойно и самоуверенно, как обо всем другом. Он знал,
что ее еретическое отношение к православию не мешает ей посещать церковь, и объяснял это тем,
что нельзя же не ходить в церковь, торгуя церковной утварью. Ее интерес к религии казался ему не выше и не глубже интересов к литературе,
за которой она внимательно следила. И всегда ее речи о религии начинались «между прочим», внезапно: говорит о чем-нибудь обыкновенном, будничном и вдруг...
— Это был, конечно,
вопрос,
за которым последовали бы другие. Почему бы не поставить их предо мной? На всякий случай я предупреждаю тебя: Григорий Попов еще не подлец только потому,
что он ленив и глуп…
Самгин не впервые подумал,
что в этих крепко построенных домах живут скучноватые, но, в сущности, неглупые люди, живут недолго, лет шестьдесят, начинают думать поздно и
за всю жизнь не ставят пред собою
вопросов — божество или человечество,
вопросов о достоверности знания, о…
— У меня записано таких афоризмов штук полтораста. Целое столетие доили корову, и — вот тебе сливки! Хочу издать книжечку под титулом: «К
чему пришли мы
за сто лет». И — знак
вопроса. Заговорил я тебя? Ну — извини.
Протирая очки платком, Самгин не торопился ответить. Слово о мести выскочило так неожиданно и так резко вне связи со всем,
что говорил Дронов,
что явились
вопросы: кто мстит, кому,
за что?
Ответа на этот
вопрос он не стал искать, сознавая,
что ответ потребовал бы от него действия, для которого он не имеет силы. Ускорив шаг, он повернул
за угол.
Неточные совпадения
Вместо
вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А
что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил,
что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи,
за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил,
что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и
что он сам продал ему, потому
что не видит причины, почему не продать; на
вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал,
что шпион,
что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и
что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так
что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
На тревожный же и робкий
вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой,
что слова его слишком преувеличены;
что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь
за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить,
что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите, то много и не говорите); понимаю, какие у вас
вопросы в ходу: нравственные,
что ли?
вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь-то? Хе, хе! Затем,
что все еще и гражданин и человек? А коли так, так и соваться не надо было; нечего не
за свое дело браться. Ну, застрелитесь;
что, аль не хочется?
Раскольников до того устал
за все это время,
за весь этот месяц,
что уже не мог разрешать теперь подобных
вопросов иначе как только одним решением: «Тогда я убью его», — подумал он в холодном отчаянии.