Неточные совпадения
Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв,
что он уехал, вернулась опять в спальню. Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь, в то короткое время, когда она выходила в детскую, Англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько
вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить:
что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли
за другим поваром?
Теперь она верно знала,
что он затем и приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение. И тут только в первый раз всё дело представилось ей совсем с другой, новой стороны. Тут только она поняла,
что вопрос касается не ее одной, — с кем она будет счастлива и кого она любит, — но
что сию минуту она должна оскорбить человека, которого она любит. И оскорбить жестоко…
За что?
За то,
что он, милый, любит ее, влюблен в нее. Но, делать нечего, так нужно, так должно.
Он думал о том,
что Анна обещала ему дать свиданье нынче после скачек. Но он не видал ее три дня и, вследствие возвращения мужа из-за границы, не знал, возможно ли это нынче или нет, и не знал, как узнать это. Он виделся с ней в последний раз на даче у кузины Бетси. На дачу же Карениных он ездил как можно реже. Теперь он хотел ехать туда и обдумывал
вопрос, как это сделать.
Когда она думала о сыне и его будущих отношениях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно
за то,
что она сделала,
что она не рассуждала, а, как женщина, старалась только успокоить себя лживыми рассуждениями и словами, с тем чтобы всё оставалось по старому и чтобы можно было забыть про страшный
вопрос,
что будет с сыном.
Достигнув успеха и твердого положения в жизни, он давно забыл об этом чувстве; но привычка чувства взяла свое, и страх
за свою трусость и теперь оказался так силен,
что Алексей Александрович долго и со всех сторон обдумывал и ласкал мыслью
вопрос о дуэли, хотя и вперед знал,
что он ни в каком случае не будет драться.
Кроме того, этот
вопрос со стороны Левина был не совсем добросовестен. Хозяйка зa чаем только
что говорила ему,
что они нынче летом приглашали из Москвы Немца, знатока бухгалтерии, который
за пятьсот рублей вознаграждения учел их хозяйство и нашел,
что оно приносит убытка 3000 с чем-то рублей. Она не помнила именно сколько, но, кажется, Немец высчитал до четверти копейки.
Уже раз взявшись
за это дело, он добросовестно перечитывал всё,
что относилось к его предмету, и намеревался осенью ехать зa границу, чтоб изучить еще это дело на месте, с тем чтобы с ним уже не случалось более по этому
вопросу того,
что так часто случалось с ним по различным
вопросам. Только начнет он, бывало, понимать мысль собеседника и излагать свою, как вдруг ему говорят: «А Кауфман, а Джонс, а Дюбуа, а Мичели? Вы не читали их. Прочтите; они разработали этот
вопрос».
Левин пощупал, ушел
за перегородку, потушил свечу, но долго еще не спал. Только
что ему немного уяснился
вопрос о том, как жить, как представился новый неразрешимый
вопрос ― смерть.
Кити не только уверила его,
что она его любит, но даже, отвечая на его
вопрос,
за что она любит его, объяснила ему
за что.
Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной
за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе
вопрос о том, как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах какое должно понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно», в
чем состояло это понимание, и он и они были бы в большом затруднении.
Анализуя свое чувство и сравнивая его с прежними, она ясно видела,
что не была бы влюблена в Комисарова, если б он не спас жизни Государя, не была бы влюблена в Ристич-Куджицкого, если бы не было Славянского
вопроса, но
что Каренина она любила
за него самого,
за его высокую непонятую душу,
за милый для нее тонкий звук его голоса с его протяжными интонациями,
за его усталый взгляд,
за его характер и мягкие белые руки с напухшими жилами.
Сережа рассказал хорошо самые события, но, когда надо было отвечать на
вопросы о том,
что прообразовали некоторые события, он ничего не знал, несмотря на то,
что был уже наказан
за этот урок.
Катавасов сначала смешил дам своими оригинальными шутками, которые всегда так нравились при первом знакомстве с ним, но потом, вызванный Сергеем Ивановичем, рассказал очень интересные свои наблюдения о различии характеров и даже физиономий самок и самцов комнатных мух и об их жизни. Сергей Иванович тоже был весел и
за чаем, вызванный братом, изложил свой взгляд на будущность восточного
вопроса, и так просто и хорошо,
что все заслушались его.
Неточные совпадения
Вместо
вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А
что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил,
что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи,
за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил,
что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и
что он сам продал ему, потому
что не видит причины, почему не продать; на
вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал,
что шпион,
что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и
что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так
что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
На тревожный же и робкий
вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой,
что слова его слишком преувеличены;
что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь
за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить,
что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите, то много и не говорите); понимаю, какие у вас
вопросы в ходу: нравственные,
что ли?
вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь-то? Хе, хе! Затем,
что все еще и гражданин и человек? А коли так, так и соваться не надо было; нечего не
за свое дело браться. Ну, застрелитесь;
что, аль не хочется?
Раскольников до того устал
за все это время,
за весь этот месяц,
что уже не мог разрешать теперь подобных
вопросов иначе как только одним решением: «Тогда я убью его», — подумал он в холодном отчаянии.