Неточные совпадения
Являлся мастеровой, судя по рукам — слесарь; он тоже
чаще всего говорил
одни и те же слова...
— Не сердись, — сказал Макаров, уходя и споткнувшись о ножку стула, а Клим, глядя за реку, углубленно догадывался: что значат эти все
чаще наблюдаемые изменения людей? Он довольно скоро нашел ответ, простой и ясный: люди пробуют различные маски, чтоб найти
одну, наиболее удобную и выгодную. Они колеблются, мечутся, спорят друг с другом именно в поисках этих масок, в стремлении скрыть свою бесцветность, пустоту.
Проехала еще
одна старенькая, расхлябанная телега, нагруженная измятыми людями, эти не были покрыты, одежда на них изорвана в клочья, обнаженные
части тел в пыли и грязи.
— Кушайте, — угощала она редактора, Инокова, Робинзона и
одним пальцем подвигала им тарелки с хлебом, маслом, сыром, вазочки с вареньем. Называя Спивак Лизой, она переглядывалась с нею взглядом единомышленницы. А Спивак оживленно спорила со всеми, с Иноковым —
чаще других, вероятно, потому, что он ходил вокруг нее, как теленок, привязанный за веревку на кол.
Редакция помещалась на углу тихой Дворянской улицы и пустынного переулка, который, изгибаясь, упирался в железные ворота богадельни. Двухэтажный дом был переломлен:
одна часть его осталась на улице, другая, длиннее на два окна, пряталась в переулок. Дом был старый, казарменного вида, без украшений по фасаду, желтая окраска его стен пропылилась, приобрела цвет недубленой кожи, солнце раскрасило стекла окон в фиолетовые тона, и над полуслепыми окнами этого дома неприятно было видеть золотые слова: «Наш край».
Стена рассыпалась
частями, вздыхала бурой пылью; отвратительно кривились пустые дыры окон,
одно из них высунуло длинный конец широкой доски и дразнилось им, точно языком.
Но все
чаще, вместе с шумом ветра и дождя, вместе с воем вьюг, в тепло комнаты вторгалась обессиливающая скука и гасила глумливые мысли, сгущала все их в
одну.
Этой
части города он не знал, шел наугад, снова повернул в какую-то улицу и наткнулся на группу рабочих, двое были удобно, головами друг к другу, положены к стене, под окна дома, лицо
одного — покрыто шапкой: другой, небритый, желтоусый, застывшими глазами смотрел в сизое небо, оно крошилось снегом; на каменной ступени крыльца сидел пожилой человек в серебряных очках, толстая женщина, стоя на коленях, перевязывала ему ногу выше ступни, ступня была в крови, точно в красном носке, человек шевелил пальцами ноги, говоря негромко, неуверенно...
— Это — верно! — поддержал его
один из окружавших. — И водой могли облить, — пожарная
часть — под боком.
Но — чего я жалею?» — вдруг спросил он себя, оттолкнув эти мысли, продуманные не
один десяток раз, — и вспомнил, что с той высоты, на которой он привык видеть себя, он, за последнее время все
чаще, невольно сползает к этому вопросу.
«Причаститься — значит признать и почувствовать себя
частью некоего целого, отказаться от себя. Возможно, что это воображается, но едва ли чувствуется.
Один из самообманов, как «любовь к народу», «классовая солидарность».
— Старообрядцы очень зашевелились. Похоже, что у нас будет две церкви:
одна — лает, другая — подвывает! Бездарные мы люди по
части религиозного мышления, и церковь у нас бесталанная…
Ехать пришлось недолго; за городом, на огородах, Захарий повернул на узкую дорожку среди заборов и плетней, к двухэтажному деревянному дому; окна нижнего этажа были
частью заложены кирпичом,
частью забиты досками, в окнах верхнего не осталось ни
одного целого стекла, над воротами дугой изгибалась ржавая вывеска, но еще хорошо сохранились слова: «Завод искусственных минеральных вод».
Мысль —
один из феноменов мира,
часть, которая стремится включить в себя целое.
В мозге Самгина образовалась некая неподвижная точка, маленькое зеркало, которое всегда, когда он желал этого, показывало ему все, о чем он думает, как думает и в чем его мысли противоречат
одна другой. Иногда это свойство разума очень утомляло его, мешало жить, но все
чаще он любовался работой этого цензора и привыкал считать эту работу оригинальнейшим свойством психики своей.
У окна сидел и курил человек в поддевке, шелковой шапочке на голове, седая борода его дымилась, выпуклыми глазами он смотрел на человека против него, у этого человека лицо напоминает благородную морду датского дога — нижняя
часть слишком высунулась вперед, а лоб опрокинут к затылку, рядом с ним дремали еще двое,
один безмолвно, другой — чмокая с сожалением и сердито.
Обошедши все дорожки, осмотрев каждый кустик и цветок, мы вышли опять в аллею и потом в улицу, которая вела в поле и в сады. Мы пошли по тропинке и потерялись в садах, ничем не огороженных, и рощах. Дорога поднималась заметно в гору. Наконец забрались в
чащу одного сада и дошли до какой-то виллы. Мы вошли на террасу и, усталые, сели на каменные лавки. Из дома вышла мулатка, объявила, что господ ее нет дома, и по просьбе нашей принесла нам воды.
Неточные совпадения
Все
части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить
одну, чтобы не разрушить всего остального.
— И будете вы платить мне дани многие, — продолжал князь, — у кого овца ярку принесет, овцу на меня отпиши, а ярку себе оставь; у кого грош случится, тот разломи его начетверо:
одну часть мне отдай, другую мне же, третью опять мне, а четвертую себе оставь. Когда же пойду на войну — и вы идите! А до прочего вам ни до чего дела нет!
Но в это самое мгновенье оба вдруг услыхали пронзительный свист, который как будто стегнул их по уху, и оба вдруг схватились за ружья, и две молнии блеснули, и два удара раздались в
одно и то же мгновение. Высоко летевший вальдшнеп мгновенно сложил крылья и упал в
чащу, пригибая тонкие побеги.
Для нее весь он, со всеми его привычками, мыслями, желаниями, со всем его душевным и физическим складом, был
одно — любовь к женщинам, и эта любовь, которая, по ее чувству, должна была быть вся сосредоточена на ней
одной, любовь эта уменьшилась; следовательно, по ее рассуждению, он должен был
часть любви перенести на других или на другую женщину, — и она ревновала.
Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем
чаще и
чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать
один и желать этого
одного.