Неточные совпадения
Климу
хотелось уйти, но он находил, что
было бы неловко оставить дядю. Он сидел в углу у печки, наблюдая, как жена писателя ходит вокруг стола, расставляя бесшумно чайную посуду и посматривая на гостя испуганными глазами. Она даже вздрогнула, когда дядя Яков сказал...
В общем все это
было очень интересно, и
хотелось понять: что объединяет этих, столь разнообразных людей?
— Ты —
ешь,
ешь больше! — внушала она. — И не
хочется, а —
ешь. Черные мысли у тебя оттого, что ты плохо питаешься. Самгин старший, как это по-латыни? Слышишь? В здоровом теле — дух здоровый…
Клим приподнял голову ее, положил себе на грудь и крепко прижал рукою. Ему не
хотелось видеть ее глаза,
было неловко, стесняло сознание вины пред этим странно горячим телом. Она лежала на боку, маленькие, жидкие груди ее некрасиво свешивались обе в одну сторону.
Вместе с этим она
была так по-детски жалка, что и ему
захотелось говорить искренно.
Идя по Дворцовой площади или мимо нее, он видел, что лишь редкие прохожие спешно шагают по лысинам булыжника, а
хотелось, чтоб площадь
была заполнена пестрой, радостно шумной толпой людей.
Думать о Макарове не
хотелось; в конце концов он оставил впечатление человека полинявшего, а неумным он
был всегда.
Когда мысли этого цвета и порядка являлись у Самгина, он хорошо чувствовал, что вот это — подлинные его мысли, те, которые действительно отличают его от всех других людей. Но он чувствовал также, что в мыслях этих
есть что-то нерешительное, нерешенное и робкое. Высказывать их вслух не
хотелось. Он умел скрывать их даже от Лидии.
Работы у него не
было, на дачу он не собирался, но ему не
хотелось идти к Томилину, и его все более смущал фамильярный тон Дронова. Клим чувствовал себя независимее, когда Дронов сердито упрекал его, а теперь многоречивость Дронова внушала опасение, что он
будет искать частых встреч и вообще мешать жить.
Клим остановился. Ему не
хотелось видеть ни Лютова, ни Макарова, а тропа спускалась вниз, идя по ней, он неминуемо
был бы замечен. И подняться вверх по холму не
хотелось, Клим устал, да все равно они услышали бы шум его шагов. Тогда они могут подумать, что он подслушивал их беседу. Клим Самгин стоял и, нахмурясь, слушал.
— Я нахожу интересных людей наименее искренними, — заговорил Клим, вдруг почувствовав, что теряет власть над собою. — Интересные люди похожи на индейцев в боевом наряде, раскрашены, в перьях. Мне всегда
хочется умыть их и выщипать перья, чтоб под накожной раскраской увидать человека таким, каков он
есть на самом деле.
В течение пяти недель доктор Любомудров не мог с достаточной ясностью определить болезнь пациента, а пациент не мог понять, физически болен он или его свалило с ног отвращение к жизни, к людям? Он не
был мнительным, но иногда ему казалось, что в теле его работает острая кислота, нагревая мускулы, испаряя из них жизненную силу. Тяжелый туман наполнял голову,
хотелось глубокого сна, но мучила бессонница и тихое, злое кипение нервов. В памяти бессвязно возникали воспоминания о прожитом, знакомые лица, фразы.
Не
хотелось смотреть на людей,
было неприятно слышать их голоса, он заранее знал, что скажет мать, Варавка, нерешительный доктор и вот этот желтолицый, фланелевый человек, сосед по месту в вагоне, и грязный смазчик с длинным молотком в руке.
Говорила она неохотно, как жена, которой скучно беседовать с мужем. В этот вечер она казалась старше лет на пять. Окутанная шалью, туго обтянувшей ее плечи, зябко скорчившись в кресле, она, чувствовал Клим,
была где-то далеко от него. Но это не мешало ему думать, что вот девушка некрасива, чужда, а все-таки
хочется подойти к ней, положить голову на колени ей и еще раз испытать то необыкновенное, что он уже испытал однажды. В его памяти звучали слова Ромео и крик дяди Хрисанфа...
По ласкающему взгляду забавного человека
было ясно: ему очень
хочется, чтоб Самгин пошел с ним, и он уже уверен, что Самгин пойдет.
— Иногда я жалею, что он старше меня на два года; мне
хочется, чтоб он
был моложе на пять. Не знаю, почему это.
— На днях купец, у которого я урок даю, сказал: «
Хочется блинов
поесть, а знакомые не умирают». Спрашиваю: «Зачем же нужно вам, чтоб они умирали?» — «А блин, говорит, особенно хорош на поминках». Вероятно, теперь он
поест блинов…
И первый раз ему
захотелось как-то особенно приласкать Лидию, растрогать ее до слез, до необыкновенных признаний, чтоб она обнажила свою душу так же легко, как привыкла обнажать бунтующее тело. Он
был уверен, что сейчас скажет нечто ошеломляюще простое и мудрое, выжмет из всего, что испытано им, горький, но целебный сок для себя и для нее.
Но, перегруженный впечатлениями, он вообще как будто разучился думать; замер паучок, который ткет паутину мысли.
Хотелось поехать домой, на дачу, отдохнуть. Но ехать нельзя
было, Варавка телеграммой просил подождать его приезда.
— А критикуют у нас от конфуза пред Европой, от самолюбия, от неумения жить по-русски. Господину Герцену
хотелось Вольтером
быть, ну и у других критиков — у каждого своя мечта. Возьмите лепешечку, на вишневом соке замешена; домохозяйка моя — неистощимой изобретательности по части печева, — талант!
Не
было желания говорить, и не
хотелось слушать, о чем ворчит Иноков.
Самгину казалось, что становится все более жарко и солнце жестоко выжигает в его памяти слова, лица, движения людей.
Было странно слышать возбужденный разноголосый говор каменщиков, говорили они так громко, как будто им
хотелось заглушить крики солдат и чей-то непрерывный, резкий вой...
Он понял, что это нужно ей, и ему
хотелось еще послушать Корвина. На улице
было неприятно; со дворов, из переулков вырывался ветер, гнал поперек мостовой осенний лист, листья прижимались к заборам, убегали в подворотни, а некоторые, подпрыгивая, вползали невысоко по заборам, точно испуганные мыши, падали, кружились, бросались под ноги. В этом
было что-то напоминавшее Самгину о каменщиках и плотниках, падавших со стены.
Мысли
были новые, чужие и очень тревожили, а отбросить их — не
было силы. Звон посуды, смех, голоса наполняли Самгина гулом, как пустую комнату, гул этот плавал сверху его размышлений и не мешал им, а
хотелось, чтобы что-то погасило их. Сближались и угнетали воспоминания, все более неприязненные людям. Вот — Варавка, для которого все люди — только рабочая сила, вот гладенький, чистенький Радеев говорит ласково...
— Прошу не шутить, — посоветовал жандарм, дергая ногою, — репеек его шпоры задел за ковер под креслом, Климу
захотелось сказать об этом офицеру, но он промолчал, опасаясь, что Иноков поймет вежливость как угодливость. Клим подумал, что, если б Инокова не
было, он вел бы себя как-то иначе. Иноков вообще стеснял, даже возникало опасение, что грубоватые его шуточки могут как-то осложнить происходящее.
Клим спросил еще стакан чаю,
пить ему не
хотелось, но он хотел знать, кого дожидается эта дама? Подняв вуаль на лоб, она писала что-то в маленькой книжке, Самгин наблюдал за нею и думал...
Ему
хотелось ответить какими-то вескими словами, так, чтоб они остались в памяти ее надолго, но он
был в мелких мыслях, мелких, как мухи, они кружились бестолково, бессвязно; вполголоса он сказал...
— Нет, подожди! — продолжал Дмитрий умоляющим голосом и нелепо разводя руками. — Там — четыре, то
есть пять тысяч. Возьми половину, а? Я должен бы отказаться от этих денег в пользу Айно… да, видишь ли, мне
хочется за границу, надобно поучиться…
— Тоже вот и Любаша: уж как ей
хочется, чтобы всем
было хорошо, что уж я не знаю как! Опять дома не ночевала, а намедни, прихожу я утром, будить ее — сидит в кресле, спит, один башмак снят, а другой и снять не успела, как сон ее свалил. Люди к ней так и ходят, так и ходят, а женишка-то все нет да нет! Вчуже обидно, право: девушка сочная, как лимончик…
Но Самгин уже понял: испуган он именно тем, что не оскорблен предложением
быть шпионом. Это очень смутило его, и это
хотелось забыть.
После первого акта публика устроила Алине овацию, Варвара тоже неистово аплодировала, улыбаясь хмельными глазами; она стояла в такой позе, как будто ей
хотелось прыгнуть на сцену, где Алина, весело показывая зубы, усмехалась так, как будто все люди в театре
были ребятишками, которых она забавляла.
Не первый раз Клим видел его пьяным, и очень
хотелось понять: почему этот сдобный, благообразный человек
пьет неумеренно.
— Мне кажется — нигде не бывает такой милой весны, как в Москве, — говорила она. — Впрочем, я ведь нигде и не
была. И — представь! — не
хочется. Как будто я боюсь увидеть что-то лучше Москвы и перестану любить ее так, как люблю.
Хотелось затиснуть жизнь в свои слова, и
было обидно убедиться, что все грустное, что можно сказать о жизни,
было уже сказано и очень хорошо сказано.
Ему уже
хотелось сказать Варваре какое-то необыкновенное и решительное слово, которое еще более и окончательно приблизило бы ее к нему. Такого слова Самгин не находил. Может
быть, оно
было близко, но не светилось, засыпанное множеством других слов.
Самгин, снимая и надевая очки, оглядывался,
хотелось увидеть пароход, судно рыбаков, лодку или хотя бы птицу, вообще что-нибудь от земли. Но
был только совершенно гладкий, серебристо-зеленый круг — дно воздушного мешка; по бортам темной шкуны сверкала светлая полоса, и над этой огромной плоскостью — небо, не так глубоко вогнутое, как над землею, и скудное звездами. Самгин ощутил необходимость заговорить, заполнить словами пустоту, развернувшуюся вокруг него и в нем.
— Очень глупо, а — понятно! Митрофанов пьяный — плачет, я —
пою, — оправдывался он, крепко и стыдливо закрыв глаза, чтоб удержать слезы. Не открывая глаз, он пощупал спинку стула и осторожно, стараясь не шуметь, сел. Теперь ему не
хотелось, чтоб вышла Варвара, он даже боялся этого, потому что слезы все-таки текли из-под ресниц. И, торопливо стирая их платком, Клим Самгин подумал...
—
Хочется думать, что молодежь понимает свою задачу, — сказал патрон, подвинув Самгину пачку бумаг, и встал; халат распахнулся, показав шелковое белье на крепком теле циркового борца. — Разумеется, людям придется вести борьбу на два фронта, — внушительно говорил он, расхаживая по кабинету, вытирая платком пальцы. — Да, на два: против лиходеев справа, которые доводят народ снова до пугачевщины, как
было на юге, и против анархии отчаявшихся.
Он взвизгивал и точно читал заголовки конспекта, бессвязно выкрикивая их. Руки его
были коротки сравнительно с туловищем, он расталкивал воздух локтями, а кисти его болтались, как вывихнутые. Кутузов, покуривая, негромко, неохотно и кратко возражал ему. Клим не слышал его и досадовал — очень
хотелось знать, что говорит Кутузов. Многогласие всегда несколько притупляло внимание Самгина, и он уже не столько следил за словами, сколько за игрою физиономий.
— Скучно
быть умниками, — не сразу ответила Варвара и прибавила, вздохнув: — Людям
хочется безумств…
Он взял ее руки и стал целовать их со всею нежностью, на какую
был способен. Его настроила лирически эта бедность, покорная печаль вещей, уставших служить людям, и человек, который тоже покорно, как вещь, служит им. Совершенно необыкновенные слова просились на язык ему,
хотелось назвать ее так, как он не называл еще ни одну женщину.
Ее голубые глаза
были даже красноречивы, темнея в минуты возбуждения досиня; тогда они смотрели так тепло, что
хотелось коснуться до них пальцем, чтоб ощутить эту теплоту.
Самгин сел, пытаясь снять испачканный ботинок и боясь испачкать руки. Это напомнило ему Кутузова. Ботинок упрямо не слезал с ноги, точно прирос к ней. В комнате сгущался кисловатый запах.
Было уже очень поздно, да и не
хотелось позвонить, чтоб пришел слуга, вытер пол. Не
хотелось видеть человека, все равно — какого.
— Как видишь — нашла, — тихонько ответила она. Кофе оказался варварски горячим и жидким. С Лидией
было неловко, неопределенно. И жалко ее немножко, и
хочется говорить ей какие-то недобрые слова. Не верилось, что это она писала ему обидные письма.
Самгин старался выдержать тон объективного свидетеля, тон человека, которому дорога только правда, какова бы она ни
была. Но он сам слышал, что говорит озлобленно каждый раз, когда вспоминает о царе и Гапоне. Его мысль невольно и настойчиво описывала восьмерки вокруг царя и попа, густо подчеркивая ничтожество обоих, а затем подчеркивая их преступность. Ему очень
хотелось напугать людей, и он делал это с наслаждением.
Но ни о чем и ни о ком, кроме себя, думать не
хотелось. Теперь, когда прекратился телеграфный стук в стену и никто не сообщал тревожных новостей с воли, — Самгин ощутил себя забытым. В этом ощущении
была своеобразно приятная горечь, упрекающая кого-то, в словах она выражалась так...
Самгину
хотелось повернуть назад, но сделать это
было бы неловко пред Правдиным, тем более, что он, спрятав перчатки в карман, предложил...
Но и рассказ Инокова о том, что в него стрелял регент, очевидно, бред.
Захотелось подробно расспросить Инокова: как это
было? Он пошел в столовую, там, в сумраке, летали и гудели тяжелые, осенние мухи; сидела, сматывая бинты, толстая сестра милосердия.
Самгин уже готов
был признать, что Дуняша
поет искусно, от ее голоса на душе становилось как-то особенно печально и
хотелось говорить то самое, о чем он привык молчать. Но Дуняша, вдруг оборвав песню, ударила по клавишам и, взвизгнув по-цыгански, выкрикнула новым голосом...
— Должно
быть, схулиганил кто-нибудь, — виновато сказал Митрофанов. — А может, захворал. Нет, — тихонько ответил он на осторожный вопрос Самгина, — прежним делом не занимаюсь. Знаете, — пред лицом свободы как-то уж недостойно мелких жуликов ловить. Праздник, и все лишнее забыть
хочется, как в прощеное воскресенье. Притом я попал в подозрение благонадежности, меня, конечно, признали недопустимым…