Неточные совпадения
И всегда нужно что-нибудь выдумывать, иначе никто из взрослых не
будет замечать
тебя и
будешь жить так, как будто
тебя нет или как будто
ты не Клим, а Дмитрий.
— Про аиста и капусту выдумано, — говорила она. — Это потому говорят, что детей родить стыдятся, а все-таки родят их мамы, так же как кошки, я это видела, и мне рассказывала Павля. Когда у меня вырастут груди, как у мамы и Павли, я тоже
буду родить — мальчика и девочку, таких, как я и
ты. Родить — нужно, а то
будут все одни и те же люди, а потом они умрут и уж никого не
будет. Тогда помрут и кошки и курицы, — кто же накормит их? Павля говорит, что бог запрещает родить только монашенкам и гимназисткам.
—
Ты, милая барышня, выйдешь замуж за попа и
будешь жить в деревне.
—
Ты зачем наврал про тетку? Тетки-то не
было. Дронов сердито взглянул на него и, скосив глаза, ответил...
— Вот, не спишь, хотя уже двенадцатый час, а утром
тебя не добудишься. Теперь
тебе придется вставать раньше, Степан Андреевич не
будет жить у нас.
— Благородными металлами называют те из них, которые почти или совсем не окисляются.
Ты заметь это, Клим. Благородные, духовно стойкие люди тоже не окисляются, то
есть не поддаются ударам судьбы, несчастиям и вообще…
— Так ведь не
ты выдал? У
тебя и времени не
было для этого. Инокова-то сейчас же из класса позвали.
— Иван, если
ты будешь воровать огурцы,
тебя выгонят из гимназии.
— Ну, да!
Ты подумай: вот он влюбится в какую-нибудь девочку, и ему нужно
будет рассказать все о себе, а — как же расскажешь, что высекли?
— Дразнить обиженного — это не похоже на
тебя. Нужно
быть великодушным.
— Не сомневаясь в благоразумии твоем, скажу однако, что
ты имеешь товарищей, которые способны компрометировать
тебя. Таков, назову, Иван Дронов, и таков
есть Макаров. Сказал.
— Люба Сомова, курносая дурочка, я ее не люблю, то
есть она мне не нравится, а все-таки я себя чувствую зависимым от нее.
Ты знаешь, девицы весьма благосклонны ко мне, но…
—
Ты много знаешь. Должно
быть, это очень неудобно.
—
Ты прав, Нестор, забывают, что народ
есть субстанция, то
есть первопричина, а теперь выдвигают учение о классах, немецкое учение, гм…
— Я должна
была сказать
тебе все это давно, — слышал он. — Но, повторяю, зная, как
ты наблюдателен и вдумчив, я сочла это излишним.
— Забыл я: Иван писал мне, что он с
тобой разошелся. С кем же
ты живешь, Вера, а? С богатым, видно? Адвокат, что ли? Ага, инженер. Либерал? Гм… А Иван — в Германии, говоришь? Почему же не в Швейцарии? Лечится? Только лечится? Здоровый
был. Но — в принципах не крепок. Это все знали.
—
Ты тоже весь разденься, так лучше
будет…
— Как же иначе? — слегка удивилась мать. —
Ты был обязан предупредить ее отца.
— А чего надо
было ей? Только отбить его у меня. Дескать — видала, как я
тебя ловчее?
—
Ты все такая же… нервная, — сказала Вера Петровна; по паузе Клим догадался, что она хотела сказать что-то другое. Он видел, что Лидия стала совсем взрослой девушкой, взгляд ее
был неподвижен, можно
было подумать, что она чего-то напряженно ожидает. Говорила она несвойственно ей торопливо, как бы желая скорее выговорить все, что нужно.
—
Ты — постарел. То
есть — возмужал.
— Ночью дежурить
будем я и Таня.
Ты иди, спи, Клим.
— Я, разумеется, понимаю твои товарищеские чувства, но
было бы разумнее отправить этого в больницу. Скандал, при нашем положении в обществе…
ты понимаешь, конечно… О, боже мой!
—
Ты, вероятно,
будешь распутный. Я думаю — уже? Да?
—
Ты не говори дома, что я
была здесь, — хорошо?
— Знаю. Я так и думала, что скажешь отцу. Я, может
быть, для того и просила
тебя не говорить, чтоб испытать: скажешь ли? Но я вчера сама сказала ему.
Ты — опоздал.
— Ой, а мне подумалось, что
ты кровь увидал; у меня пора кровям
быть…
—
Ты бы не узнал его, он теперь солидный и даже пробует говорить баритоном. Дубовой клепкой торгует с французами, с испанцами, катается по Европе и ужасно много
ест. Весной он
был тут, а сейчас в Дижоне.
— Идем чай
пить. Переодеваться? Не надо,
ты и так хорошо лакирован.
С Елизаветой Спивак Кутузов разговаривал редко и мало, но обращался к ней в дружеском тоне, на «
ты», а иногда ласково называл ее — тетя Лиза, хотя она
была старше его, вероятно, только года на два — на три. Нехаеву он не замечал, но внимательно и всегда издали прислушивался к ее спорам с Дмитрием, неутомимо дразнившим странную девицу.
—
Ты —
ешь,
ешь больше! — внушала она. — И не хочется, а —
ешь. Черные мысли у
тебя оттого, что
ты плохо питаешься. Самгин старший, как это по-латыни? Слышишь? В здоровом теле — дух здоровый…
— Насколько
ты, с твоей сдержанностью, аристократичнее других! Так приятно видеть, что
ты не швыряешь своих мыслей, знаний бессмысленно и ненужно, как это делают все, рисуясь друг перед другом! У
тебя есть уважение к тайнам твоей души, это — редко. Не выношу людей, которые кричат, как заплутавшиеся в лесу слепые. «Я, я, я», — кричат они.
Было неловко с человеком, который молча рассматривает
тебя, как бы догадываясь о чем-то.
А что, если она
пела: «…одним
тобой»?
— Мужчины — уходите! — скомандовала она. — Серафима,
ты будешь спать у меня; все пьяны, провожать
тебя некому.
— Что ж
ты как вчера? — заговорил брат, опустив глаза и укорачивая подтяжки брюк. — Молчал, молчал…
Тебя считали серьезно думающим человеком, а
ты вдруг такое, детское. Не знаешь, как
тебя понять. Конечно,
выпил, но ведь говорят: «Что у трезвого на уме — у пьяного на языке».
— Я, кажется, плохо верю в бога, но за
тебя буду молиться кому-то,
буду! Я хочу, чтоб
тебе жилось хорошо, легко…
— Ну, довольно
тебе пить.
— Вот и займись гинекологией,
будешь дамским врачом. Наружность у
тебя счастливая.
— Путаю? — спросил он сквозь смех. — Это только на словах путаю, а в душе все ясно.
Ты пойми: она удержала меня где-то на краю… Но, разумеется, не то важно, что удержала, а то, что она —
есть!
—
Ты в те дни
был ненормален, — спокойно напомнил Клим. — Мысль о бесцельности бытия все настойчивее тревожит людей.
—
Тебе трудно живется? — тихо и дружелюбно спросил Макаров. Клим решил, что
будет значительнее, если он не скажет ни да, ни нет, и промолчал, крепко сжав губы. Пошли пешком, не быстро. Клим чувствовал, что Макаров смотрит на него сбоку печальными глазами. Забивая пальцами под фуражку непослушные вихры, он тихо рассказывал...
—
Ты знаешь, — в посте я принуждена
была съездить в Саратов, по делу дяди Якова; очень тяжелая поездка! Я там никого не знаю и попала в плен местным… радикалам, они много напортили мне. Мне ничего не удалось сделать, даже свидания не дали с Яковом Акимовичем. Сознаюсь, что я не очень настаивала на этом. Что могла бы я сказать ему?
— Уехала в монастырь с Алиной Телепневой, к тетке ее, игуменье.
Ты знаешь: она поняла, что у нее нет таланта для сцены. Это — хорошо. Но ей следует понять, что у нее вообще никаких талантов нет. Тогда она перестанет смотреть на себя как на что-то исключительное и, может
быть, выучится… уважать людей.
— И без
тебя, наказание божие, и без
тебя, да! Знакомьтесь, девушки: Иноков, дитя души моей, бродяга,
будет писателем.
— Я
была уверена, что знаю
тебя, а сегодня
ты показался мне незнакомым.
— От этого ее не могли отучить в школе.
Ты думаешь — злословлю? Завидую? Нет, Клим, это не то! — продолжала она, вздохнув. — Я думаю, что
есть красота, которая не возбуждает… грубых мыслей, —
есть?
— Да, да, —
ты не возражай! Если б я
была красива, я бы возбуждала именно грубые чувства…
— Не знаю, — удивленно ответил Клим. — Почему
ты спрашиваешь? То
есть почему
ты думаешь?
— Ах, оставь!
Ты не понимаешь. Тут не должно
быть болезней, болей, ничего грязного…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!