Неточные совпадения
— Знаю
я тебя, ты их больше
любишь! А Мишка твой — езуит, а Яшка — фармазон! И пропьют они добро мое, промотают…
Я сказал ему, что очень
люблю его, — он незабвенно просто ответил...
— Так ведь и
я тебя тоже
люблю, — за то и боль принял, за любовь! Али
я стал бы за другого за кого? Наплевать
мне…
— Получше себе взял, похуже
мне оставил. Очень
я обрадовалась Иванке, — уж больно
люблю вас, маленьких! Ну, и приняли его, окрестили, вот он и живет, хорош.
Я его вначале Жуком звала, — он, бывало, ужжал особенно, — совсем жук, ползет и ужжит на все горницы.
Люби его — он простая душа!
Я и
любил Ивана и удивлялся ему до немоты.
— Поди прочь, не верти хвостом! — крикнула бабушка, притопнув ногою. — Знаешь, что не
люблю я тебя в этот день.
— А
я всех Кашириных, кроме бабани, не
люблю, пускай их демон
любит!
Но
я подозревал, что он и сам
любит побасенки больше Псалтыря; он знал его почти весь на память, прочитывая, по обету, каждый вечер, перед сном, кафизму вслух и так, как дьячки в церкви читают часослов.
Многое из того, что он рассказывал, не хотелось помнить, но оно и без приказаний деда насильно вторгалось в память болезненной занозой. Он никогда не рассказывал сказок, а всё только бывалое, и
я заметил, что он не
любит вопросов; поэтому
я настойчиво расспрашивал его...
Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое, помню, тревожно раздвояло мою душу, но дедов бог вызывал у
меня страх и неприязнь: он не
любил никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он не верит человеку, всегда ждет покаяния и
любит наказывать.
А в доме Хорошее Дело всё больше не
любили; даже ласковая кошка веселой постоялки не влезала на колени к нему, как лазала ко всем, и не шла на ласковый зов его.
Я ее бил за это, трепал ей уши и, чуть не плача, уговаривал ее не бояться человека.
Рассказывать о дедушке не хотелось,
я начал говорить о том, что вот в этой комнате жил очень милый человек, но никто не
любил его, и дед отказал ему от квартиры. Видно было, что эта история не понравилась матери, она сказала...
Не
люблю нищих
И дедушку — тоже,
Как тут быть?
Прости
меня, боже!
Дед всегда ищет,
За что
меня бить…
Долго спустя
я понял, что русские люди, по нищете и скудости жизни своей, вообще
любят забавляться горем, играют им, как дети, и редко стыдятся быть несчастными.
— Мачеха
меня не
любит, отец тоже не
любит, и дедушка не
любит, — что же
я буду с ними жить? Вот спрошу бабушку, где разбойники водятся, и убегу к ним, — тогда вы все и узнаете… Бежим вместе?
— Ты этого еще не можешь понять, что значит — жениться и что — венчаться, только это — страшная беда, ежели девица, не венчаясь, дитя родит! Ты это запомни да, как вырастешь, на такие дела девиц не подбивай, тебе это будет великий грех, а девица станет несчастна, да и дитя беззаконно, — запомни же, гляди! Ты живи, жалеючи баб,
люби их сердечно, а не ради баловства, это
я тебе хорошее говорю!
Иду
я домой во слезах — вдруг встречу
мне этот человек, да и говорит, подлец: «
Я, говорит, добрый, судьбе мешать не стану, только ты, Акулина Ивановна, дай
мне за это полсотни рублей!» А у
меня денег нет,
я их не
любила, не копила, вот
я, сдуру, и скажи ему: «Нет у
меня денег и не дам!» — «Ты, говорит, обещай!» — «Как это — обещать, а где
я их после-то возьму?» — «Ну, говорит, али трудно у богатого мужа украсть?»
Мне бы, дурехе, поговорить с ним, задержать его, а
я плюнула в рожу-то ему да и пошла себе!
— «Много, говорит, чести будет им, пускай сами придут…» Тут уж
я даже заплакала с радости, а он волосы
мне распускает,
любил он волосьями моими играть, бормочет: «Не хлюпай, дура, али, говорит, нет души у
меня?» Он ведь раньше-то больно хороший был, дедушко наш, да как выдумал, что нет его умнее, с той поры и озлился и глупым стал.
Хороши у него глаза были: веселые, чистые, а брови — темные, бывало, сведет он их, глаза-то спрячутся, лицо станет каменное, упрямое, и уж никого он не слушает, только
меня;
я его
любила куда больше, чем родных детей, а он знал это и тоже
любил меня!
Прижмется, бывало, ко
мне, обнимет, а то схватит на руки, таскает по горнице и говорит: «Ты, говорит, настоящая
мне мать, как земля,
я тебя больше Варвары
люблю!» А мать твоя, в ту пору, развеселая была озорница — бросится на него, кричит: «Как ты можешь такие слова говорить, пермяк, солены уши?» И возимся, играем трое; хорошо жили мы, голуба́ душа!
Был слаб, едва ползал и очень радовался, когда видел
меня, просился на руки ко
мне,
любил мять уши мои маленькими мягкими пальцами, от которых почему-то пахло фиалкой.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.