Неточные совпадения
—
Ты что не поплачешь? — спросила она, когда вышла за ограду. — Поплакал бы!
— Варя,
ты бы поела
чего, маленько, а?
—
Ты, мать, гляди за ними, а то они Варвару-то изведут,
чего доброго…
—
Ты что губы надул? Ишь
ты…
—
Ты что не отняла его, а?
— Здравствуй, сударь… Да
ты ответь, не сердись!.. Ну,
что ли?..
— А видишь
ты, обоим хочется Ванюшку себе взять, когда у них свои-то мастерские будут, вот они друг перед другом и хают его: дескать, плохой работник! Это они врут, хитрят. А еще боятся,
что не пойдет к ним Ванюшка, останется с дедом, а дед — своенравный, он и третью мастерскую с Иванкой завести может, — дядьям-то это невыгодно будет, понял?
— Может, за то бил,
что была она лучше его, а ему завидно. Каширины, брат, хорошего не любят, они ему завидуют, а принять не могут, истребляют!
Ты вот спроси-ка бабушку, как они отца твоего со света сживали. Она всё скажет — она неправду не любит, не понимает. Она вроде святой, хоть и вино пьет, табак нюхает. Блаженная, как бы.
Ты держись за нее крепко…
— Поди прочь, не верти хвостом! — крикнула бабушка, притопнув ногою. — Знаешь,
что не люблю я
тебя в этот день.
— Легкий
ты, тонкий, а кости крепкие, силач будешь.
Ты знаешь
что: учись на гитаре играть, проси дядю Якова, ей-богу! Мал
ты еще, вот незадача! Мал
ты, а сердитый. Дедушку-то не любишь?
Ты еще не понимаешь,
что к
чему говорится, к
чему делается, а надобно
тебе всё понимать.
—
Ты, господи, сам знаешь, — всякому хочется,
что получше. Михайло-то старшой, ему бы в городе-то надо остаться, за реку ехать обидно ему, и место там новое, неиспытанное;
что будет — неведомо. А отец, — он Якова больше любит. Али хорошо — неровно-то детей любить? Упрям старик, —
ты бы, господи, вразумил его.
— Варваре-то улыбнулся бы радостью какой!
Чем она
тебя прогневала,
чем грешней других?
Что это: женщина молодая, здоровая, а в печали живет. И вспомяни, господи, Григорья, — глаза-то у него всё хуже. Ослепнет, — по миру пойдет, нехорошо! Всю свою силу он на дедушку истратил, а дедушка разве поможет… О господи, господи…
—
Что еще? — вслух вспоминает она, приморщив брови. — Спаси, помилуй всех православных; меня, дуру окаянную, прости, —
ты знаешь: не со зла грешу, а по глупому разуму.
И так всё это хорошо у него,
что ангелы веселятся, плещут крыльями и поют ему бесперечь: «Слава
тебе, господи, слава
тебе!» А он, милый, только улыбается им — дескать, ладно уж!
— Ну-ка,
ты, пермяк, солены уши, поди сюда! Садись, скула калмыцкая. Видишь фигуру? Это — аз. Говори: аз! Буки! Веди! Это —
что?
— Я кричу, потому
что я нездоровый, а
ты чего?
Я не знал,
что такое «бырь», и прозвище не обижало меня, но было приятно отбиваться одному против многих, приятно видеть, когда метко брошенный
тобою камень заставляет врага бежать, прятаться в кусты. Велись эти сражения беззлобно, кончались почти безобидно.
— Вот я тресну
тебя по затылку,
ты и поймешь, кто есть блажен муж! — сердито фыркая, говорил дед, но я чувствовал,
что он сердится только по привычке, для порядка.
—
Чего полно? Не удались дети-то, с коей стороны ни взгляни на них. Куда сок-сила наша пошла? Мы с
тобой думали, — в лукошко кладем, а господь-от вложил в руки нам худое решето…
— Ну,
что уж
ты растосковался так? Господь знает,
что делает. У многих ли дети лучше наших-то? Везде, отец, одно и то же, — споры, да распри, да томаша. Все отцы-матери грехи свои слезами омывают, не
ты один…
— Ну? — насмешливо воскликнул дед. — Это хорошо! Спасибо, сынок! Мать, дай-кось лисе этой чего-нибудь в руку — кочергу хошь,
что ли, утюг! А
ты, Яков Васильев, как вломится брат — бей его в мою голову!..
— Вот
что, Ленька, голуба́ душа,
ты закажи себе это: в дела взрослых не путайся! Взрослые — люди порченые; они богом испытаны, а
ты еще нет, и — живи детским разумом. Жди, когда господь твоего сердца коснется, дело твое
тебе укажет, на тропу твою приведет, — понял? А кто в
чем виноват — это дело не твое. Господу судить и наказывать. Ему, а — не нам!
—
Что, редькин сын, опять дрался? Да
что же это такое, а! Как я
тебя начну, с руки на руку…
—
Ты что же бегаешь от него? — тихо спросила она. — Он
тебя любит, он хороший ведь…
— Довольно, больше не надо!
Ты уж, брат, всё сказал,
что надо, — понимаешь? Всё!
—
Ты что это скота христианским именем зовешь?
— А
чем лучше хомы твое? Нисколько они богу не лучше! Бог-от, может, молитву слушая, думает: молись как хошь, а цена
тебе — грош!
— Вот
ты сердишься, когда
тебя дедушко высекет, — утешительно говорил он. — Сердиться тут, сударик, никак не надобно, это
тебя для науки секут, и это сеченье — детское! А вот госпожа моя Татьян Лексевна — ну, она секла знаменито! У нее для того нарочный человек был, Христофором звали, такой мастак в деле своем,
что его, бывало, соседи из других усадеб к себе просят у барыни-графини: отпустите, сударыня Татьян Лексевна, Христофора дворню посечь! И отпускала.
— А
ты на што подружился с ними? Они — барчуки-змееныши; вон как
тебя за них!
Ты теперь сам их отдуй —
чего глядеть!
— Эка беда!
Чего испугался — нищими! Ну, и — нищими.
Ты знай сиди себе дома, а по миру-то я пойду, — небойсь, мне подадут, сыты будем!
Ты — брось-ка всё!
— Да?
Ты расскажи мне,
что хочешь, — ну?
— За
что дед сердился на
тебя?
—
Ты знаешь,
что это наказание — стоять в углу?
— Балует! Память у него есть: молитвы он тверже моего знает. Врет, память у него — каменная, коли
что высечено на ней, так уж крепко!
Ты — выпори его!
— Старый
ты дурак, — спокойно сказала бабушка, поправляя сбитую головку. — Буду я молчать, как же! Всегда всё,
что узнаю про затеи твои, скажу ей…
— А
ты, голуба́ душа, не сказывай матери-то,
что он бил меня, слышишь? Они и без того злы друг на друга. Не скажешь?
—
Ты бы, Яша, другое
что играл, верную бы песню, а? Помнишь, Мотря, какие, бывало, песни-то пели?
— Ну — засох! Вот те и разогрела! Ах, демоны, чтоб вас разорвало всех!
Ты чего вытаращил буркалы, сыч? Так бы всех вас и перебила, как худые горшки!
После святок мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу. Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего,
что мне было преподано в ней, я помню только,
что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «
Ты, брат, не кричи, я
тебя не боюсь…»
Поглядела на него мачеха,
Злым огнем глаза ее вспыхнули,
Крепко она встала на ноги,
Супроти Ионы заспорила:
— Ах
ты, тварь неразумная,
Недоносок
ты, выбросок,
Ты чего это выдумал?
— Ну и вот, сударь
ты мой, про
что, бишь, я вчера сказывала?
Спрашиваю я его, как подошел: «
Что это
ты, молодец, не путем ходишь?» А он на коленки стал.
Да и
ты, молодец, говорю,
ты подумай-ко: по себе ли
ты березу ломишь?» Дедушко-то наш о ту пору богач был, дети-то еще не выделены, четыре дома у него, у него и деньги, и в чести он, незадолго перед этим ему дали шляпу с позументом да мундир за то,
что он девять лет бессменно старшиной в цехе сидел, — гордый он был тогда!
Тут отец твой сказал: я-де знаю,
что Василий Васильев не отдаст Варю добром за меня, так я ее выкраду, только
ты помоги нам — это я чтобы помогла!
—
Ты этого еще не можешь понять,
что значит — жениться и
что — венчаться, только это — страшная беда, ежели девица, не венчаясь, дитя родит!
Ты это запомни да, как вырастешь, на такие дела девиц не подбивай,
тебе это будет великий грех, а девица станет несчастна, да и дитя беззаконно, — запомни же, гляди!
Ты живи, жалеючи баб, люби их сердечно, а не ради баловства, это я
тебе хорошее говорю!
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.