Ну, вот и пришли они, мать с отцом, во святой день, в прощеное воскресенье, большие оба, гладкие, чистые; встал Максим-то против дедушки — а дед ему по плечо, — встал и говорит: «
Не думай, бога ради, Василий Васильевич, что пришел я к тебе по приданое, нет, пришел я отцу жены моей честь воздать».
Неточные совпадения
Ты
думаешь, меня
не били?
— Чего полно?
Не удались дети-то, с коей стороны ни взгляни на них. Куда сок-сила наша пошла? Мы с тобой
думали, — в лукошко кладем, а господь-от вложил в руки нам худое решето…
—
Думаете: скоты бога
не понимают? Всякая тварь понимает это
не хуже вас, безжалостные…
Я
думаю, что я боялся бы его, будь он богаче, лучше одет, но он был беден: над воротником его куртки торчал измятый, грязный ворот рубахи, штаны — в пятнах и заплатах, на босых ногах — стоптанные туфли. Бедные —
не страшны,
не опасны, в этом меня незаметно убедило жалостное отношение к ним бабушки и презрительное — со стороны деда.
Идет Иван, горько
думает:
«
Не сам иду, — нужда ведет!
—
Не сердись! А я, брат,
подумал, что ты знаешь, да
не сказал мне; это нехорошо,
подумал я…
— А чем лучше хомы твое? Нисколько они богу
не лучше! Бог-от, может, молитву слушая,
думает: молись как хошь, а цена тебе — грош!
Однажды я влез на дерево и свистнул им, — они остановились там, где застал их свист, потом сошлись
не торопясь и, поглядывая на меня, стали о чем-то тихонько совещаться. Я
подумал, что они станут швырять в меня камнями, спустился на землю, набрал камней в карманы, за пазуху и снова влез на дерево, но они уже играли далеко от меня в углу двора и, видимо, забыли обо мне. Это было грустно, однако мне
не захотелось начать войну первому, а вскоре кто-то крикнул им в форточку окна...
Это было так красиво, что неудача охоты
не вызывала досаду; охотник я был
не очень страстный, процесс нравился мне всегда больше, чем результат; я любил смотреть, как живут пичужки, и
думать о них.
Я ответил — нет, но тотчас
подумал: «А может быть, притворяюсь?» И вдруг,
не спеша, прочитал стихи совершенно правильно; это меня удивило и уничтожило.
Я
не мог бежать с ним: в те дни у меня была своя задача — я решил быть офицером с большой светлой бородой, а для этого необходимо учиться. Когда я рассказал брату план, он,
подумав, согласился со мною...
Да и ты, молодец, говорю, ты подумай-ко: по себе ли ты березу ломишь?» Дедушко-то наш о ту пору богач был, дети-то еще
не выделены, четыре дома у него, у него и деньги, и в чести он, незадолго перед этим ему дали шляпу с позументом да мундир за то, что он девять лет бессменно старшиной в цехе сидел, — гордый он был тогда!
Я Максима — по лбу, я Варвару — за косу, а он мне разумно говорит: «Боем дела
не исправишь!» И она тоже: «Вы, говорит, сначала
подумали бы, что делать, а драться — после!» Спрашиваю его: «Деньги-то у тебя есть?» — «Были, говорит, да я на них Варе кольцо купил».
Жил-был дьяк Евстигней,
Думал он — нет его умней,
Ни в попах, ни в боярах,
Ни во псах, самых старых!
Ходит он кичливо, как пырин,
А считает себя птицей Сирин,
Учит соседей, соседок,
Всё ему
не так, да
не эдак.
Взглянет на церковь — низка!
Покосится на улицу — узка!
Яблоко ему —
не румяно!
Солнышко взошло — рано!
На что ни укажут Евстигнею,
А он...
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего
не могу и говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я
думаю, что он
подумал, что я сумасшедшая.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, —
подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
— Врешь, врешь, и
не воображал чесать; я
думаю, дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою.
Что, право,
думают, мне разве
не больно? разве я
не отец?