Неточные совпадения
— Обычаи у вас другие, — задумчиво
говорит отец, а Помялов хвастается...
— Ох, доиграется он до нехорошего! —
говорит Наталья. — Подруги мои с Ольгунькой Орловой часто видят его, а ей только пятнадцатый год пошёл, матери — нет у неё,
отец — пьяница…
— Не так бы надо
говорить с тобой, — со мной
отец кулаком
говорил. Иди.
Никита видел, что Вялов работает легко и ловко, проявляя в труде больше разумности, чем в своих тёмных и всегда неожиданных словах. Так же, как
отец, он во всяком деле быстро находил точку наименьшего сопротивления, берёг силу и брал хитростью. Но была ясно заметна и разница:
отец за всё брался с жаром, а Вялов работал как бы нехотя, из милости, как человек, знающий, что он способен на лучшее. И
говорил он так же: немного, милостиво, многозначительно, с оттенком небрежности, намекающе...
На подоконнике, покручивая тёмную, острую бородку, сидит Алексей, его нехорошее, немужицкое лицо заострилось и точно пылью покрыто, он смотрит, не мигая, через головы людей на постель, там лежит
отец,
говоря не своим голосом...
Отец глотает лёд и, нерешительно вздыхая,
говорит...
Пётр вытянулся,
говорил излишне и неуместно громко, входя в комнату, где лежал
отец и, попеременно с Никитой, толстая монахиня выпевала жалобы псалтыря; Пётр вопросительно заглядывал в лицо
отца, крестился и, минуты две-три постояв, осторожно уходил, потом его коренастая фигура мелькала в саду, на дворе, и казалось, что он чего-то ищет.
— Ты меня не любишь, ты и не
говоришь со мной ни о чём, навалишься на меня камнем, только и всего! Почему ты не любишь меня, разве я тебе не жена? Чем я плоха, скажи! Гляди, как матушка любила
отца твоего, бывало — сердце моё от зависти рвётся…
Илья сел рядом с
отцом, не веря, чтоб этот невесёлый человек путался с бесстыдной шпульницей.
Отец молча погладил плечо его тяжёлой рукою. Все были разморены зноем, обливались потом,
говорили нехотя, только звонкий голос Коптева звучал, как зимою, в хрустальную, морозную ночь.
Мигая и посапывая, Яков продолжал безмолвно жевать, а через несколько дней
отец услышал, что он
говорит кому-то на дворе, захлёбываясь словами...
Летом, когда Илья приехал на каникулы, незнакомо одетый, гладко остриженный и ещё более лобастый, — Артамонов острее невзлюбил Павла, видя, что сын упрямо продолжает дружиться с этим отрёпышем, хиляком. Сам Илья тоже стал нехорошо вежлив,
говорил отцу и матери «вы», ходил, сунув руки в карманы, держался в доме гостем, дразнил брата, доводя его до припадков слезливого отчаяния, раздражал чем-то сестру так, что она швыряла в него книгами, и вообще вёл себя сорванцом.
С
отцом и матерью он
говорил, как равный, даже и не
говорил, а рассуждал.
— Эдак-то вот Тихон
говорит, — вставил
отец, усмехаясь.
Не обратив внимания на его слова, сын начал объяснять, почему он не хочет быть фабрикантом и вообще хозяином какого-либо дела;
говорил он долго, минут десять, и порою в словах его
отец улавливал как будто нечто верное, даже приятно отвечавшее его смутным думам, но в общем он ясно видел, что сын
говорит неразумно, по-детски.
Это вырвалось как-то само собою, этого не надо было
говорить. И, смягчив голос,
отец сказал, качая головою укоризненно...
—
Отец Феодор
говорит: «Вся беда — от разума; дьявол разжёг его злой собакой, дразнит, и собака лает на всё зря». Может быть, это и правда, а — согласиться обидно. Тут есть доктор, простой человек, весёлый, он иначе думает: разум — дитя, ему всё — игрушки, всё — забавно; он хочет доглядеть, как устроено и то, и это, и что внутри. Ну, конечно, ломает…
— Нет, напрасно! У него разум — строгий. Я вначале даже боялся
говорить с ним, — и хочется, а — боюсь! А когда
отец помер — Тихон очень подвинул меня к себе. Ты ведь не так любил
отца, как я. Тебя и Алексея не обидела эта несправедливая смерть, а Тихона обидела. Я ведь тогда не на монахиню рассердился за глупость её, а на бога, и Тихон сразу приметил это. «Вот,
говорит, комар живёт, а человек…»
Яков всегда отвечал неохотно, коротко, но понятно; по его словам выходило, что Мирон
говорит: Россия должна жить тем же порядком, как живёт вся Европа, а Горицветов верит, что у России свой путь. Тут Артамонову старшему нужно было показать сыну, что у него,
отца, есть на этот счёт свои мысли, и он внушительно сказал...
Он
говорил это мягко, но всё-таки ведь не может быть, чтоб
отец понимал меньше сына. Люди живут не завтрашним днём, а вчерашним, все люди так живут.
«Ничего не надо
говорить», — подумал Яков, выходя на крыльцо, и стал смотреть, как тени чёрной и белой женщин стирают пыль с камней; камни становятся всё светлее. Мать шепталась с Тихоном, он согласно кивал головою, конь тоже соглашался; в глазу его светилось медное пятно. Вышел из дома
отец, мать сказала ему...
Пыльное его лицо опухло, он смотрел мутными глазами в спины людей, окружавших могилу, и что-то
говорил отцу неслышным голосом, дрожала серая бородёнка.
Яков ждал, что
отец рассердится, обругает Тихона, но старик, помолчав, пробормотал что-то невнятное и отошёл прочь от дворника, который хотя и линял, лысел, становился одноцветным, каким-то суглинистым, но, не поддаваясь ухищрениям старости, был всё так же крепок телом, даже приобретал некое благообразие, а
говорил всё более важно, поучающим тоном. Якову казалось, что Тихон
говорит и ведёт себя более «по-хозяйски», чем
отец.
— Нет? Я так и знал. Я полагаю, что
отцу и матери не нужно
говорить об этом, пусть думают, что Яков жив. Так?
— Куда? — спросил дворник, грубо стряхнув его руки. — Не тронь. Силы у тебя нет, не задушишь. У
отца твоего — была сила, — хвастовством изошла. Веры,
говорю, лишили вы меня; не знаю, как теперь и умереть мне. Загляделся на вас, беси…
Неточные совпадения
— Ох,
отец мой, и не
говори об этом! — подхватила помещица. — Еще третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила.
Ему бы следовало пойти в бабку с матерней стороны, что было бы и лучше, а он родился просто, как
говорит пословица: ни в мать, ни в
отца, а в проезжего молодца».
— «Да, шаловлив, шаловлив, —
говорил обыкновенно на это
отец, — да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно
говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее
отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
А главное дело вот в чем: «Помилуй, батюшка барин, Кифа Мокиевич, —
говорила отцу и своя и чужая дворня, — что у тебя за Мокий Кифович?