Неточные совпадения
Но всё-таки послали будочника Машку Ступу, городского шута и пьяницу; бесстыдно, при всех людях и
не стесняясь женщин, Ступа снял казённые штаны, а измятый кивер [головной убор — Ред.] оставил на голове, перешёл илистую Ватаракшу вброд, надул
свой пьяный животище, смешным, гусиным шагом подошёл к чужому и, для храбрости, нарочито громко спросил...
Не слышно было, как ответил ему чужой, но Ступа тотчас же возвратился к
своим людям и рассказал...
— Зовут — Илья, прозвище — Артамонов, сказал, что хочет жить у нас для
своего дела, а какое дело —
не допыталась я. Приехал по дороге из Воргорода, тою же дорогой и отбыл в три часа — в четвёртом.
Баймакова почётно хоронил весь город, духовенство всех пяти церквей. Артамоновы шли за гробом вслед за женой и дочерью усопшего; это
не понравилось горожанам; горбун Никита, шагавший сзади
своих, слышал, как в толпе ворчали...
Но всё это
не успокоило Баймакову, хотя знахарка, провожая её из
своей тёмной комнаты, насыщенной душным запахом лекарственных трав, сказала на прощанье...
Она видела, что Артамоновы живут трезво, дружно, упрямо делают
своё дело и ничего худого
не приметно за ними.
Вёл он себя буйно, пил много, точно огонь заливая внутри себя, пил
не пьянея и заметно похудел в эти дни. От Ульяны Баймаковой держался в стороне, но дети его заметили, что он посматривает на неё требовательно, гневно. Он очень хвастался силой
своей, тянулся на палке с гарнизонными солдатами, поборол пожарного и троих каменщиков, после этого к нему подошёл землекоп Тихон Вялов и
не предложил, а потребовал...
Он стал ещё более внимателен, грубо ласков с Алексеем и работал напоказ,
не скрывая
своей цели: воодушевить детей страстью к труду.
— Много ли ты знаешь про людей? — Но улыбнулся в бороду и, чтоб
не заметили улыбку, прикрыл её рукою; он вспомнил, как смело и разумно спорил Алексей с горожанами о кладбище: дрёмовцы
не желали хоронить на
своём погосте рабочих Артамонова. Пришлось купить у Помялова большой кусок ольховой рощи и устраивать
свой погост.
— Погост, — размышлял Тихон Вялов, вырубая с Никитой тонкие, хилые деревья. —
Не на
своё место слова ставим. Называется — погост, а гостят тут века вечные. Погосты — это дома, города.
— За долг у меня остались часы, всего за три целковых, старинные они,
не ходят, — объяснила мать. — Когда Алёша женится, — дом
свой украсит…
У неё нет таких слов, ей
не во что одеть
свои думы, и, неуловимые, мутные, как осенний туман, они только тяготят её, она тупеет от них, всё чаще думая с тоской и досадой...
Илья Артамонов всё более бешено торопился развить и укрепить
своё дело, он как будто предчувствовал, что срок его —
не велик.
— Греху моему вы
не судьи, а она
не виновата. Наталья, суров я был с тобой, ну, ничего. Мальчишек! Петруха, Олёша — дружно живите. С народом поласковей. Народ — хороший. Отборный. Ты, Олёша, женись на этой, на
своей… ничего!
— Знаю. Спаси тебя Христос. Хороните на
своём, на нашем кладбище,
не в городе.
Не хочу там, ну их…
Вливая в слова псалмов тоску
свою, он
не слышал, когда вошла Наталья, и вдруг за спиной его раздался тихий плеск её голоса.
— Слышно, будто хотите вы схоронить родителя на
своём кладбище, так ли, нет ли? Это, Пётр Ильич, нам, городу, обида будет, как будто вы
не желаете знаться с нами и в дружбе жить
не согласны, так ли, нет ли?
— Но всё-таки и при дружбе мешать друг другу мы
не должны. Дело — одно для всех, а жизнь у каждого
своя. Верно?
— Я её хорошо знаю, редкая рукодельница. Грамотна. Отца, пьяницу, кормила с малых лет
своих и сама себя. Только — характерная; Наталья, пожалуй,
не уживётся с ней.
— Вот, гляди, как Алексей любит
свою… И его любить легко — он весёлый, одевается барином, а ты — что? Ходишь, ни с кем
не ласков, никогда
не посмеёшься. С Алексеем я бы душа в душу жила, а я с ним слова сказать
не смела никогда, ты ко мне сторожем горбуна твоего приставил, нарочно, хитреца противного…
Враждебные, они пугали обилием
своим, казалось, они возникают
не в нём, а вторгаются извне, из ночного сумрака, мелькают в нём летучими мышами.
«Надо, чтоб тёща скорее переехала к нам, а Алексея — прочь. Наталью приласкать следует. „Гляди, как любят“. Так ведь это он
не от любови, а от убожества
своего в петлю полез. Хорошо, что он идёт в монахи, в людях ему делать нечего. Это — хорошо. Тихон — дурак, он должен был раньше сказать мне».
Он
не заметил, как дошёл до кустов сирени, под окном спальни
своей, он долго сидел, упираясь локтями в колена, сжав лицо ладонями, глядя в чёрную землю, земля под ногами шевелилась и пузырилась, точно готовясь провалиться.
— Ну — с богом. У каждого —
своя тропа. Всё-таки я
не понимаю, как это ты вдруг решился…
Наталья подошла последней, но
не доходя вплоть, прижав руку ко груди
своей, низко поклонилась, тихо сказала...
Никита зашёл на кладбище, проститься с могилой отца, встал на колени пред нею и задумался,
не молясь, — вот как повернулась жизнь! Когда за спиною его взошло солнце и на омытый росою дёрн могилы легла широкая, угловатая тень, похожая формой
своей на конуру злого пса Тулуна, Никита, поклонясь в землю, сказал...
После освящения, отслужив панихиду над могилами отца и детей
своих, Артамоновы подождали, когда народ разошёлся с кладбища, и, деликатно
не заметив, что Ульяна Баймакова осталась в семейной ограде на скамье под берёзами, пошли
не спеша домой; торопиться было некуда, торжественный обед для духовенства, знакомых и служащих с рабочими назначен в три часа.
— Ну, огорчаться он
не очень любил. И жил
не царёвым умом,
своим.
Пётр ничего
не сказал ему, даже
не оглянулся, но явная и обидная глупость слов дворника возмутила его. Человек работает, даёт кусок хлеба
не одной сотне людей, день и ночь думает о деле,
не видит,
не чувствует себя в заботах о нём, и вдруг какой-то тёмный дурак говорит, что дело живёт
своей силой, а
не разумом хозяина. И всегда человечишка этот бормочет что-то о душе, о грехе.
—
Не понимаю, — повторил Пётр и утратил желание говорить с этой женщиной; очень чужая, мало понятная ему, она всё-таки нравилась
своей простотой, но внушала опасение, что под видимой простотой её скрыта хитрость.
— Всё-таки
не забыл он вину
свою перед нами! — удовлетворённо сказала она, сгоняя пальцем одинокую слезу с румяной щеки. — Вот и приданое Елене.
Илья был непреклонен в достижении
своих целей, но всё-таки ему
не удалось устроить пароход из корыта и двух колёс тачки. Тогда он нарисовал колёса углём на боках корыта, стащил его к реке, спустил в воду и погряз в тине. Однако
не испугался, а тотчас же закричал бабам, полоскавшим бельё...
— Что же ты со
своими не живёшь? — спросил Пётр, подходя к Баймаковой, взяв её под локоть; Тихон замолчал, отшагнул в сторону; Артамонов настойчиво и строго повторил вопрос. Тогда, сузив бесцветные глаза, дворник равнодушно ответил...
— Врёшь, — сказал он брезгливо и
не слушая шёпот Никонова. Этот мальчик, забитый и трусливый,
не нравился ему
своей вялостью и однообразием скучных рассказов о фабричных девицах, но Никонов понимал толк в охотничьих голубях, а Илья любил голубей и ценил удовольствие защищать слабосильного мальчика от фабричных ребятишек. Кроме того, Никонов умел хорошо рассказывать о том, что он видел, хотя видел он только неприятное и говорил обо всём, точно братишка Яков, — как будто жалуясь на всех людей.
— Я тебя —
не больно. Надо учить. Меня отец бил ой-ёй как! И мать. Конюх, приказчик. Лакей-немец. Ещё когда
свой бьёт —
не так обидно, а вот чужой — это горестно. Родная рука — легка!
Память уверенно отвечала, что он никогда
не чувствовал в
своём отце близкого, любимого человека, а только строгого хозяина, который гораздо более внимательно относился к Алексею, чем к нему.
Зорко наблюдая за Тихоном, он видел, что дворник живёт всё так же, как-то нехотя, из милости и против воли
своей; так же малоречив; с рабочими груб, как полицейский, они его
не любят; с бабами он особенно, брезгливо груб, только с Натальей говорит как-то особенно, точно она
не хозяйка, а родственница его, тётка или старшая сестра.
Не решаясь начать беседу с главного, Артамонов заговорил о том, как быстро портится народ, раздражая
своей ленью, пьянством, распутством; говорить об этом стало скучно, он замолчал, шагая по комнате. Тогда из сумрачного угла потекла речь попа, очень похожая на жалобу.
— Что ж так? — задумчиво спросил поп и,
не дождавшись ответа, сказал: — Отвечаете пред совестью
своей.
Артамонову послышалось, что Глеб произнёс эти слова так же бессердечно, как говорит дворник Тихон. По бедности
своей поп
не носил галош, с его тяжёлых, мужицких сапог натекли лужи талого снега, он шлёпал подошвами по лужам и всё говорил, жалуясь, но
не осуждая...
Но порою, и всё чаще, Артамоновым овладевала усталость, он вспоминал
свои детские годы, деревню, спокойную, чистую речку Рать, широкие дали, простую жизнь мужиков. Тогда он чувствовал, что его схватили и вертят невидимые, цепкие руки, целодневный шум, наполняя голову,
не оставлял в ней места никаким иным мыслям, кроме тех, которые внушались делом, курчавый дым фабричной трубы темнил всё вокруг унынием и скукой.
Артамонов всем существом
своим чувствовал, что это —
не настоящие люди, и
не понимал, зачем они брату, хозяину половины большого, важного дела?
Пётр угрюмо отошёл от него. Если
не играли в карты, он одиноко сидел в кресле, излюбленном им, широком и мягком, как постель; смотрел на людей, дёргая себя за ухо, и,
не желая соглашаться ни с кем из них, хотел бы спорить со всеми; спорить хотелось
не только потому, что все эти люди
не замечали его, старшего в деле, но ещё и по другим каким-то основаниям. Эти основания были неясны ему, говорить он
не умел и лишь изредка, натужно, вставлял
своё слово...
Гимназисты хохотали. Илья смеялся бархатисто, немного, Мирон — сухо и едко, Горицветов же
не так охотно, как они, и всегда решительно обрывал смех
свой, убеждая друзей...
«Суховат», — думал Артамонов и утешал себя тем, что Илья выгодно
не похож на крикливого болтуна Горицветова, на вялого, ленивого Якова и на Мирона, который, быстро теряя юношеское, говорил книжно, становился заносчив и похож на чиновника, который знает, что на каждый случай жизни в книгах есть
свой, строгий закон.
Он почему-то
не сказал жене о
своём знакомстве и скрыл его от Алексея; тем более неловко стало ему через несколько недель, когда, придя к брату, он увидал Попову рядом с Ольгой, на диване; брат толкнул его к дивану...
Было ясно, что он никогда
не сумеет сделать эту барыню любовницей
своей.
Он
не находил достаточно сильных возражений, хотя слова Тихона сразу рассердили его.
Не впервые Тихон одевал ими
свою упрямую, тёмную мысль, и она всё более раздражала хозяина. Глядя на обильно смазанную маслом, каменную голому дворника, он искал подавляющих слов и сопел, дёргая ухо.
«Река и завтра
не утечёт, а мать огорчена смертью родительницы
своей, захлопоталась на похоронах».
Он говорил
не волнуясь и, вспоминая подходящие пословицы, обильно смазывал жиром их мудрости речь
свою. Ему нравилось, что он говорит спокойно,
не затрудняясь в словах, легко находя их, и он был уверен, что беседа кончится хорошо. Сын молчал, пересыпая песок из горсти в горсть, отсеивал от него рыжие иглы хвои и сдувал их с ладони. Но вдруг он сказал, тоже спокойно...