Неточные совпадения
Пришла болезнь, после неё от всего семейства остались
в живых только двое: он и Наталья, и тогда бы он показал ей, что её счастье скрыто
в его
душе.
— Знаю! — хрипло, тоже не своим голосом ответил Никита. — Не дотерпел. Ты меня отпусти. Я —
в монастырь уйду. Слышишь? Всей
душой прошу…
— Это — грех, не понимать. Взял девушку, она тебе детей родит, а тебя будто и нет, — без
души ты ко мне. Это грех, Петя. Кто тебе ближе меня, кто тебя пожалеет
в тяжёлый час?
Пётр ничего не сказал ему, даже не оглянулся, но явная и обидная глупость слов дворника возмутила его. Человек работает, даёт кусок хлеба не одной сотне людей, день и ночь думает о деле, не видит, не чувствует себя
в заботах о нём, и вдруг какой-то тёмный дурак говорит, что дело живёт своей силой, а не разумом хозяина. И всегда человечишка этот бормочет что-то о
душе, о грехе.
На
душу Пётра поступок брата лёг тенью, —
в городе говорили об уходе Никиты
в монастырь зло, нелестно для Артамоновых.
В такие минуты Пётр Артамонов чувствовал, что его
душит скука, зеленоватая и густая, как тина реки Ватаракши,
в которой жила только одна рыба — жирный, глупый линь.
Отправив сына
в город, к брату попа Глеба, учителю, который должен был приготовить Илью
в гимназию, Пётр действительно почувствовал пустоту
в душе и скуку
в доме. Стало так неловко, непривычно, как будто погасла
в спальне лампада; к синеватому огоньку её Пётр до того привык, что
в бесконечные ночи просыпался, если огонёк почему-нибудь угасал.
— Ты что ж это как озоруешь? — спросил отец, но Илья, не ответив, только голову склонил набок, и Артамонову показалось, что сын дразнит его, снова напоминая о том, что он хотел забыть. Странно было ощущать, как много места
в душе занимает этот маленький человек.
Был момент, когда Артамонову показалось, что этим пинком ноги он сбросил с
души своей какие-то грязные лохмотья, тяжесть, надоевшую ему. Но
в следующую минуту он, выглянув
в сад, прислушался, притворил дверь и, наклонясь, сказал негромко...
Вообще говорить с ним не стоило. Как-то бессонной, воющей ночью Артамонов почувствовал, что не
в силах носить мёртвую тяжесть на
душе, и, разбудив жену, сказал ей о случае с мальчиком Никоновым. Наталья, молча мигая сонными глазами, выслушала его и сказала, зевнув...
Поглядел царь, почитал записи, смутился
душой и велел дать мужикам волю, а Япушкину поставить
в Москве медный памятник, самого же его — не трогать, а сослать живого
в Суздаль и поить вином, сколько хочет, на казённый счёт.
— Постой, — сказал он, ткнув палкой
в песок, около ноги сына. — Погоди, это не так. Это — чепуха. Нужна команда. Без команды народ жить не может. Без корысти никто не станет работать. Всегда говорится: «Какая мне корысть?» Все вертятся на это веретено. Гляди, сколько поговорок: «Был бы сват насквозь свят, кабы
душа не просила барыша». Или: «И святой барыша ради молится». «Машина — вещь мёртвая, а и она смазки просит».
И — оглянулся, услыхав, что слова звучали фальшиво. Спокойное течение реки смывало гнев; тишина, серенькая и тёплая, подсказывала мысли, полные тупого изумления. Самым изумительным было то, что вот сын, которого он любил, о ком двадцать лет непрерывно и тревожно думал, вдруг,
в несколько минут, выскользнул из
души, оставив
в ней злую боль. Артамонов был уверен, что ежедневно, неутомимо все двадцать лет он думал только о сыне, жил надеждами на него, любовью к нему, ждал чего-то необыкновенного от Ильи.
Припоминая бурные дни жизни на ярмарке, Пётр Артамонов ощущал жуткое недоумение, почти страх; не верилось, что всё, что воскрешала память, он видел наяву и сам кипел
в огромном, каменном котле, полном грохота, рёва музыки, песен, криков, пьяного восторга и сокрушающего
душу тоскливого воя безумных людей.
— Нетление плоти! — кричал он. — Бой с дьяволом! Бросьте ему, свинье, грязную дань! Укрощай телесный бунт, Петя! Не согрешив — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. Омой
душу!
В баню ходим, тело моем? А —
душа?
Душа просит бани. Дайте простор русской
душе, певучей
душе, святой, великой!
Особенно нравились ему слова «певчая
душа», было
в них что-то очень верное, жалобное, и они сливались с такой картиной:
в знойный, будний день, на засоренной улице Дрёмова стоит высокий, седобородый, костлявый, как смерть, старик, он устало вертит ручку шарманки, а перед нею, задрав голову, девочка лет двенадцати
в измятом, синеньком платье, закрыв глаза, натужно, срывающимся голосом поёт...
Друг человеческий был пастырем и водителем компании кутивших промышленников, и всюду, куда бы он ни являлся со своим пьяным стадом, грохотала музыка, звучали песни, то — заунывные, до слёз надрывавшие
душу, то — удалые, с бешеной пляской; от музыки оставались
в памяти слуха только глухо бухающие удары
в большой барабан и тонкий свист какой-то отчаянной дудочки.
— Ой, не надо, не покупай! — просила она. — Может,
в этой штуке проклятый кричит,
душа его спрятана!
Он ушёл от неё на рассвете лёгкой походкой, чувствуя себя человеком, который
в опасной игре выиграл нечто ценное. Тихий праздник
в его
душе усиливало ещё и то, что когда он, уходя, попросил у Полины спрятанный ею револьвер, а она не захотела отдать его, Яков принужден был сказать, что без револьвера боится идти, и сообщил ей историю с Носковым. Его очень обрадовал испуг Полины, волнение её убедило его, что он действительно дорог ей, любим ею. Ахая, всплескивая руками, она стала упрекать его...
Якову Артамонову казалось, что изо рта офицера тянутся не слова, но тонкие, невидимые петельки, они захлёстывают ему шею и
душат так крепко, что холодеет
в груди, останавливается сердце и всё вокруг, качаясь, воет, как зимняя вьюга. А Нестеренко говорил с медленностью — явно нарочитой...
— Теперь всё пойдёт отлично; теперь народ скажет, наконец, своё мощное слово, давно назревшее
в душе его!
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам
в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею
душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье //
В моей
душе,
в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем //
В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На
душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной
душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим
в действии пустом.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное
души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной
души в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.