Неточные совпадения
— Не чеши рук, — ползет ко мне его сухой шепот. —
Ты служишь в первоклассном магазине
на главной улице города, это надо помнить! Мальчик должен стоять при двери, как статуй…
— Даме и не нужно башмаков, а она придет да лишние купит, только бы поглядеть
на приятного приказчика. А
ты — не понимаешь! Возись с
тобой…
— А ежели я
тебя омману? Возьму эти самые калоши, да к хозяину отнесу, да и скажу, что продал
ты мне их за полтину? А? Цена им свыше двух целковых, а
ты — за полтину!
На гостинцы, а?
— Как же это
ты ни с того ни с сего —
на, возьми?!
— Дурак! Это
ты от зависти говоришь, что не нравится! Думаешь, у
тебя в саду,
на Канатной улице, лучше было сделано?
— Что, взял? Вот буду так валяться, покуда хозяева не увидят, а тогда пожалуюсь
на тебя,
тебя и прогонят!
— Не твое, — сказала бабушка. — А коли хочешь, садись с нами, и
на тебя хватит.
— Леса — господни сады. Никто их не сеял, один ветер божий, святое дыхание уст его… Бывало, в молодости, в Жигулях, когда я бурлаком ходил… Эх, Лексей, не доведется
тебе видеть-испытать, что мною испытано!
На Оке леса — от Касимова до Мурома, али — за Волгой лес, до Урала идет, да! Все это безмерно и пречудесно…
— Вот
тебе циркуль! Смеряй все линии, нанеси концы их
на бумагу точками, потом проведи по линейке карандашом от точки до точки. Сначала вдоль — это будут горизонтальные, потом поперек — это вертикальные. Валяй!
—
Ты думаешь — легко мне? Родила детей, нянчила,
на ноги ставила — для чего? Вот — живу кухаркой у них, сладко это мне? Привел сын чужую бабу и променял
на нее свою кровь — хорошо это? Ну?
— Не пришла бы я сюда, кабы не
ты здесь, — зачем они мне? Да дедушка захворал, провозилась я с ним, не работала, денег нету у меня… А сын, Михайла, Сашу прогнал, поить-кормить надо его. Они обещали за
тебя шесть рублей в год давать, вот я и думаю — не дадут ли хоть целковый?
Ты ведь около полугода прожил уж… — И шепчет
на ухо мне: — Они велели пожурить
тебя, поругать, не слушаешься никого, говорят. Уж
ты бы, голуба́ душа, пожил у них, потерпел годочка два, пока окрепнешь! Потерпи, а?
Тихими ночами мне больше нравилось ходить по городу, из улицы в улицу, забираясь в самые глухие углы. Бывало, идешь — точно
на крыльях несешься; один, как луна в небе; перед
тобою ползет твоя тень, гасит искры света
на снегу, смешно тычется в тумбы, в заборы. Посредине улицы шагает ночной сторож, с трещоткой в руках, в тяжелом тулупе, рядом с ним — трясется собака.
—
Ты, мальчишка, зря треплешься тут, вижу я! Иди-ка
на «Добрый», там посудника надо…
— Да. Вот
тебе — разум, иди и живи! А разума скупо дано и не ровно. Коли бы все были одинаково разумны, а то — нет… Один понимает, другой не понимает, и есть такие, что вовсе уж не хотят понять,
на!
— Призывает того солдата полковой командир, спрашивает: «Что
тебе говорил поручик?» Так он отвечает все, как было, — солдат обязан отвечать правду. А поручик посмотрел
на него, как
на стену, и отвернулся, опустил голову. Да…
— Эй
ты, свинья! — кричит он
на буфетную прислугу. — Поди сюда, вор! Азиаты… Умбракул…
— Добре. И не пей. Пьянство — это горе. Водка — чертово дело. Будь я богатый, погнал бы я
тебя учиться. Неученый человек — бык, его хоть в ярмо, хоть
на мясо, а он только хвостом мотае…
— Пропадешь
ты в свином стаде, жалко мне
тебя, кутенок. И всех жалко. Иной раз не знаю, что сделал бы… даже
на колени бы встал и спросил: «Что ж вы делаете, сукины сыны, а? Что вы, слепые?» Верблюды…
— Не место
тебе здесь!
На, покури…
— На-ка, вот
тебе! Это хорошее рукоделье, это мне крестница вышила… Ну, прощай! Читай книги — это самое лучшее!
— Дурачок, — щурясь
на красное солнце, говорит бабушка, — куда
тебе дойти? Упадешь скоро, уснешь, а во сне
тебя оберут… И гармония, утеха твоя, пропадет…
Избери-ка
ты себе место и расти
на нем свой разум.
— Ну-ка, расскажи, как
ты жил
на пароходе!
— Ну, валяй! Сначала — как надо: любезнейшая моя сестрица, здравствуйте
на много лет — как надо! Теперь пиши: рубль я получил, только этого не надо и благодарю. Мне ничего не надо, мы живем хорошо, — мы живем вовсе не хорошо, а как собаки, ну,
ты про то не пиши, а пиши — хорошо! Она — маленькая, ей четырнадцать лет всего — зачем ей знать? Теперь пиши сам, как
тебя учили…
— Как же? Что же мне — к мировому подавать
на тебя, а? Чтобы
тебя описали да — в колонию?
— Что же в них нравится
тебе? — спрашивала она, положив руки
на стол и тихонько шевеля пальцами.
Это были поэмы Пушкина. Я прочитал их все сразу, охваченный тем жадным чувством, которое испытываешь, попадая в невиданное красивое место, — всегда стремишься обежать его сразу. Так бывает после того, когда долго ходишь по моховым кочкам болотистого леса и неожиданно развернется пред
тобою сухая поляна, вся в цветах и солнце. Минуту смотришь
на нее очарованный, а потом счастливо обежишь всю, и каждое прикосновение ноги к мягким травам плодородной земли тихо радует.
— Чем меньше
ты будешь обращать внимания
на все эти гадости, тем лучше для
тебя… А руки
ты плохо моешь…
— Умеет жить человек —
на него злятся, ему завидуют; не умеет — его презирают, — задумчиво говорила она, обняв меня, привлекая к себе и с улыбкой глядя в глаза мои. —
Ты меня любишь?
— Кто, черт, смеется? — спросил солдат, тупо глядя
на меня. — Как
ты смеешься? Меня убили навсегда…
— Смело врешь, — прерывает его Медвежонок, озабоченно разглядывая прыщики
на своем носу. — Кабы за ложь деньги платили — быть бы
тебе в тысячах!
—
Тебя бы не отпустить, а в воду опустить дня
на три, чтоб из
тебя дурь вымокла, — вставил повар.
— Какова чушь! Живет
на земле вот такой арестант, жрет, пьет, шляется, а — к чему? Ну, скажи, зачем
ты живешь?
Этот человек сразу и крепко привязал меня к себе; я смотрел
на него с неизбывным удивлением, слушал, разинув рот. В нем было, как я думал, какое-то свое, крепкое знание жизни. Он всем говорил «
ты», смотрел
на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех — капитана, буфетчика, важных пассажиров первого класса — как бы выравнивал в один ряд с самим собою, с матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.
— Давай, бабка!
На кой
тебе деньги?
Тебе завтра —
на погост…
— Не умеешь? — удивился он. — Как же
ты? А еще грамотен! Надо
тебя обучить. Давай играть внарошку,
на сахар…
— Нет,
ты играть не можешь, больно горяч — сейчас поддевку долой, сапоги! Это мне не надо. На-ко, возьми обратно одежу и деньги возьми, четыре целковых, а рубль — мне за науку… Ладно ли?
— Наплевать! — сказал он в ответ
на мои благодарности. — Игра — это игра, забава, значит, а
ты словно в драку лезешь. Горячиться и в драке не надо — бей с расчетом! Чего там горячиться?
Ты — молодой, должен держать себя крепко. Раз — не удалось, пять — не удалось, семь — плюнь! Отойди. Простынешь — опять валяй! Это — игра!
— Это
тебе наврали, браток, Афинов нету, а есть — Афон, только что не город, а гора, и
на ней — монастырь. Боле ничего. Называется: святая гора Афон, такие картинки есть, старик торговал ими. Есть город Белгород, стоит
на Дунай-реке, вроде Ярославля алибо Нижнего. Города у них неказисты, а вот деревни — другое дело! Бабы тоже, ну, бабы просто до смерти утешны! Из-за одной я чуть не остался там, — как бишь ее звали?
— Ч-чудак! Камень, говорит, а? А
ты и камень сумей пожалеть, камень тоже своему месту служит, камнем улицы мостят. Всякий материал жалеть надо, зря ничего не лежит. Что есть песок? А и
на нем растут былинки…
— Конешно, ежели бы
ты был лета
на два старше, ну — я бы те сказал иначе как, а теперь, при твоих годах, — лучше, пожалуй, не сдавайся! А то — как хоть…
— Жаль, не шли
на спор с
тобой, проиграл бы
ты!
— А откуда бы
тебе знать, как они живут? Али
ты в гости часто ходишь к ним? Здесь, парень, улица, а
на улице человеки не живут,
на улице они торгуют, а то — прошел по ней скоренько да и — опять домой!
На улицу люди выходят одетые, а под одежей не знать, каковы они есть; открыто человек живет у себя дома, в своих четырех стенах, а как он там живет — это
тебе неизвестно!
— А кто может знать, какие у соседа мысли? — строго округляя глаза, говорит старик веским баском. — Мысли — как воши, их не сочтеши, — сказывают старики. Может, человек, придя домой-то, падет
на колени да и заплачет, бога умоляя: «Прости, Господи, согрешил во святой день твой!» Может, дом-от для него — монастырь и живет он там только с богом одним? Так-то вот! Каждый паучок знай свой уголок, плети паутину да умей понять свой вес, чтобы выдержала
тебя…
— Смотри — это
на тебя грех ляжет!
Ты, окаянный, длань мою во грех-то ввел, тьфу
тебе!
— Что дорого
тебе, человек? Только бог един дорог; встань же пред ним — чистый ото всего, сорви путы земные с души твоей, и увидит господь:
ты — один, он — один! Так приблизишься господу, это — един путь до него! Вот в чем спасение указано — отца-мать брось, указано, все брось и даже око, соблазняющее
тебя, — вырви! Бога ради истреби себя в вещах и сохрани в духе, и воспылает душа твоя
на веки и веки…
—
Ты, Капендюхин, называешься — живописец, это значит,
ты должен живо писать, итальянской манерой. Живопись маслом требует единства красок теплых, а
ты вот подвел избыточно белил, и вышли у богородицы глазки холодные, зимние. Щечки написаны румяно, яблоками, а глазки — чужие к ним. Да и неверно поставлены — один заглянул в переносье, другой
на висок отодвинут, и вышло личико не святочистое, а хитрое, земное. Не думаешь
ты над работой, Капендюхин.
Без сожаленья, без участья
Смотреть
на землю будешь
ты,
Где нет ни истинного счастья,
Ни долговечной красоты…
— Думаешь — это я по своей воле и охоте навалился
на тебя? Я — не дурак, я ведь знал, что
ты меня побьешь, я человек слабый, пьющий. Это мне хозяин велел: «Дай, говорит, ему выволочку да постарайся, чтобы он у себя в лавке побольше напортил во время драки, все-таки — убыток им!» А сам я — не стал бы, вон
ты как мне рожу-то изукрасил…
Вот я и прилажу
тебя на ярмарку; будешь
ты у меня вроде десятника, принимать всякий материал, смотреть, чтоб все было вовремя
на месте и чтоб рабочие не воровали, — идет?