Неточные совпадения
Кухарка умерла на наших глазах: наклонилась, чтобы поднять самовар, и
вдруг осела на пол, точно кто-то толкнул ее в грудь, потом молча свалилась на бок, вытягивая руки вперед,
а изо рта у нее потекла кровь.
Он закутал голову одеялом и долго лежал молча. Ночь была тихая, словно прислушивалась к чему-то, чего-то ждала,
а мне казалось, что вот в следующую секунду ударят в колокол и
вдруг все в городе забегают, закричат в великом смятении страха.
Вдруг слышу ее голос и вижу: сидя на тропе, она спокойно срезает корни грибов,
а около нее, вывесив язык, стоит серая, поджарая собака.
Видел я в подвале, за столом, двух женщин — молодую и постарше; против них сидел длинноволосый гимназист и, размахивая рукой, читал им книгу. Молодая слушала, сурово нахмурив брови, откинувшись на спинку стула;
а постарше — тоненькая и пышноволосая —
вдруг закрыла лицо ладонями, плечи у нее задрожали, гимназист отшвырнул книгу,
а когда молоденькая, вскочив на ноги, убежала — он упал на колени перед той, пышноволосой, и стал целовать руки ее.
Он отодвинулся на шаг, и
вдруг красное пламя ослепило меня, обожгло мне пальцы, нос, брови; серый соленый дым заставил чихать и кашлять; слепой, испуганный, я топтался на месте,
а солдаты, окружив меня плотным кольцом, хохотали громко и весело.
Весною она
вдруг уехала куда-то,
а через несколько дней и муж ее переменил квартиру.
Задумаешься, бывало, о чем-нибудь, стоя у двери лавки,
а приказчик
вдруг начнет проверять мои знания...
Непроницаемый и непонятный покупатель долго молчит, глядя на меня, как на собаку, и
вдруг, отодвинув меня в сторону деревянной рукою, идет в лавку соседа,
а приказчик мой, потирая большие уши, сердито ворчит...
—
А ведь обманщик ты для людей, —
вдруг говорит он, задорно глядя в лицо старика.
Лицо Жихарева изумительно играет, становясь то ласковым и сконфуженным, то
вдруг гордым, и — сурово хмурится; вот он чему-то удивился, ахнул, закрыл на секунду глаза,
а открыв их, — стал печален.
Однажды я видел, как она, взяв в руки горшок топленого молока, подошла к лестнице, но
вдруг ноги ее подогнулись, она села и поехала вниз по лестнице, грузно шлепаясь со ступеньки на ступеньку и не выпуская горшка из рук. Молоко выплескивалось на платье ей,
а она, вытянув руки, сердито кричала горшку...
— Вот, — говорил Ситанов, задумчиво хмурясь, — было большое дело, хорошая мастерская, трудился над этим делом умный человек,
а теперь все хинью идет, все в Кузькины лапы направилось! Работали-работали,
а всё на чужого дядю! Подумаешь об этом, и
вдруг в башке лопнет какая-то пружинка — ничего не хочется, наплевать бы на всю работу да лечь на крышу и лежать целое лето, глядя в небо…
Вот, пошел он единожды, от нечего делать, на богомолье и плутал два года срока,
а после
вдруг объявился в новом виде: волосы — до плеч, на голове — скуфеечка, на корпусе — рыженькая ряска чертовой кожи; глядит на всех окунем и предлагает упрямо: покайтесь, треклятые!
—
А — поглядеть. Человек знакомый. Мно-ого я эдаких случаев видел — живет-живет человек да
вдруг как из острога вырвется, — повторил он уже сказанное раньше. — Водочки надо остерегаться!
—
А дальше что скажешь? — спросила она, искоса взглянув на меня, и
вдруг остановилась, сердито крикнув...
С некоторого времени хозяин стал тих, задумчив и все опасливо оглядывался,
а звонки пугали его; иногда
вдруг болезненно раздражался из-за пустяков, кричал на всех и убегал из дома,
а поздней ночью возвращался пьяным… Чувствовалось, что в его жизни произошло что-то, никому кроме него неведомое, подорвало ему сердце, и теперь он жил неуверенно, неохотно,
а как-то так, по привычке.
— Понимаете: небеса! Глубина, голубая чистота, ясность! И — солнце! И вот я, — ну, что такое я? Ничтожество, болван! И вот — выпускаю голубей. Летят, кругами, все выше, выше, белые в голубом. И жалкая душа моя летит за ними — понимаете? Душа! А они — там, едва вижу. Тут — напряжение… Вроде обморока. И — страх:
а вдруг не воротятся? Но — понимаете — хочется, чтоб не возвратились, понимаете?
Неточные совпадения
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет,
а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. //
А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И
вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Татьяна, по совету няни // Сбираясь ночью ворожить, // Тихонько приказала в бане // На два прибора стол накрыть; // Но стало страшно
вдруг Татьяне… // И я — при мысли о Светлане // Мне стало страшно — так и быть… // С Татьяной нам не ворожить. // Татьяна поясок шелковый // Сняла, разделась и в постель // Легла. Над нею вьется Лель, //
А под подушкою пуховой // Девичье зеркало лежит. // Утихло всё. Татьяна спит.
В те дни, когда в садах Лицея // Я безмятежно расцветал, // Читал охотно Апулея, //
А Цицерона не читал, // В те дни в таинственных долинах, // Весной, при кликах лебединых, // Близ вод, сиявших в тишине, // Являться муза стала мне. // Моя студенческая келья //
Вдруг озарилась: муза в ней // Открыла пир младых затей, // Воспела детские веселья, // И славу нашей старины, // И сердца трепетные сны.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку // С той стороны подал бы ей; // Но
вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах!
а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «
А! говорят, так вот ты как!» И
вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.