Неточные совпадения
Из этого видно, что у всех, кто не бывал на море, были еще в памяти старые романы Купера или рассказы Мариета о море
и моряках, о
капитанах, которые чуть не сажали на цепь пассажиров, могли жечь
и вешать подчиненных, о кораблекрушениях, землетрясениях.
«Там вас
капитан на самый верх посадит, — говорили мне друзья
и знакомые (отчасти
и вы, помните?), — есть не велит давать, на пустой берег высадит».
Деду, как старшему штурманскому
капитану, предстояло наблюдать за курсом корабля. Финский залив весь усеян мелями, но он превосходно обставлен маяками,
и в ясную погоду в нем так же безопасно, как на Невском проспекте.
«Да вон, кажется…» — говорил я, указывая вдаль. «Ах, в самом деле — вон, вон, да, да! Виден, виден! — торжественно говорил он
и капитану,
и старшему офицеру,
и вахтенному
и бегал то к карте в каюту, то опять наверх. — Виден, вот, вот он, весь виден!» — твердил он, радуясь, как будто увидел родного отца.
И пошел мерять
и высчитывать узлы.
На днях
капитан ходит взад
и вперед по палубе в одном сюртуке, а у самого от холода нижняя челюсть тоже ходит взад
и вперед.
Извольте войти в мое положение: офицеры удостоили меня доверенности,
и я оправдывал…»
Капитан рассмеялся
и дал ему шлюпку.
Присутствовавшие, —
капитан Лосев, барон Крюднер
и кто-то еще, — сначала подумали, не ушибся ли я, а увидя, что нет, расхохотались.
«Крепкий ветер, жестокий ветер! — говорил по временам
капитан, входя в каюту
и танцуя в ней.
Капитан тут же рядом спал одетый, беспрестанно вскакивая
и выбегая на палубу.
Приехал
капитан над портом поздравить с благополучным прибытием
и осведомиться о здоровье плавателей.
Португальцы с выражением глубокого участия сказывали, что принцесса — «sick, very sick (очень плоха)»
и сильно страдает. Она живет на самом берегу, в красивом доме, который занимал некогда блаженной памяти его императорское высочество герцог Лейхтенбергский.
Капитан над портом, при посещении нашего судна, просил не салютовать флагу, потому что пушечные выстрелы могли бы потревожить больную.
«На лисель-фалы!» — командует Петр Александрович детским басом
и смотрит не на лисель-фалы, а на
капитана.
Вот
капитан заметил что-то на баке
и пошел туда.
«Завтра, так
и быть, велю зарезать свинью…» — «На вахте не разговаривают: опять лисель-спирт хотите сломать!» — вдруг раздался сзади нас строгий голос воротившегося
капитана.
«Жаркое — утка, — грозно шипел он через ют, стараясь не глядеть на меня, — пирожное…» Белая фуражка
капитана мелькнула близ юта
и исчезла.
Когда мы стали жаловаться на дорогу, Вандик улыбнулся
и, указывая бичом на ученую партию, кротко молвил: «А
капитан хотел вчера ехать по этой дороге ночью!» Ручейки, ничтожные накануне, раздулись так, что лошади шли по брюхо в воде.
— Какова картина? — спросил меня
капитан, ожидая восторгов
и похвал.
Но у нас на фрегате, пользуясь отсутствием адмирала
и капитана, конопатили палубу в их каютах; пакля лежала кучами; все щели залиты смолой, которая еще не высохла.
Но вот мы вышли в Великий океан. Мы были в 21˚ северной широты: жарко до духоты. Работать днем не было возможности. Утомишься от жара
и заснешь после обеда, чтоб выиграть поболее времени ночью. Так сделал я 8-го числа,
и спал долго, часа три, как будто предчувствуя беспокойную ночь.
Капитан подшучивал надо мной, глядя, как я проснусь, посмотрю сонными глазами вокруг
и перелягу на другой диван, ища прохлады. «Вы то на правый, то на левый галс ложитесь!» — говорил он.
Побольше остров называется Пиль, а порт, как я сказал, Ллойд. Острова Бонин-Cима стали известны с 1829 года. Из путешественников здесь были: Бичи, из наших
капитан Литке
и, кажется, недавно Вонлярлярский, кроме того, многие неизвестные свету англичане
и американцы. Теперь сюда беспрестанно заходят китоловные суда разных наций, всего более американские. Бонин-Cима по-китайски или по-японски значит Безлюдные острова.
Я полагаю так, судя по тому, что один из нагасакских губернаторов, несколько лет назад, распорол себе брюхо оттого, что командир английского судна не хотел принять присланных чрез этого губернатора подарков от японского двора. Губернатору приказано было отдать подарки,
капитан не принял,
и губернатор остался виноват, зачем не отдал.
Я вчера к вечеру уехал на наш транспорт; туда же поехал
и капитан.
Между тем мы заметили, бывши еще в каюте
капитана, что то один, то другой переводчик выходили к своим лодкам
и возвращались. Баниосы отвечали, что «они доведут об этом заявлении адмирала до сведения губернатора
и…»
Японцы уехали с обещанием вечером привезти ответ губернатора о месте. «Стало быть, о прежнем, то есть об отъезде, уже нет
и речи», — сказали они, уезжая,
и стали отирать себе рот, как будто стирая прежние слова. А мы начали толковать о предстоящих переменах в нашем плане. Я еще, до отъезда их, не утерпел
и вышел на палубу.
Капитан распоряжался привязкой парусов. «Напрасно, — сказал я, — велите опять отвязывать, не пойдем».
Капитан, отец Аввакум
и я из окна капитанской каюты смотрели, как ее обливало со всех сторон водой, как ныряла она; хотела поворачивать, не поворачивала, наконец поворотила
и часов в пять бросила якорь близ фрегата.
В Китае мятеж; в России готовятся к войне с Турцией. Частных писем привезли всего два. Меня зовут в Шанхай: опять раздумье берет, опять нерешительность — да как, да что? Холод
и лень одолели совсем, особенно холод,
и лень тоже особенно. Вчера я спал у
капитана в каюте; у меня невозможно раздеться; я пишу, а другую руку спрятал за жилет; ноги зябнут.
Впрочем, всем другим нациям простительно не уметь наслаждаться хорошим чаем: надо знать, что значит чашка чаю, когда войдешь в трескучий, тридцатиградусный мороз в теплую комнату
и сядешь около самовара, чтоб оценить достоинство чая. С каким наслаждением пили мы чай, который привез нам в Нагасаки
капитан Фуругельм! Ящик стоит 16 испанских талеров; в нем около 70 русских фунтов;
и какой чай! У нас он продается не менее 5 руб. сер. за фунт.
Порядок тот же, как
и в первую поездку в город, то есть впереди ехал капитан-лейтенант Посьет, на адмиральской гичке, чтоб встретить
и расставить на берегу караул; далее, на баркасе, самый караул, в числе пятидесяти человек; за ним катер с музыкантами, потом катер со стульями
и слугами; следующие два занимали офицеры: человек пятнадцать со всех судов.
Наконец, адмиральский катер: на нем кроме самого адмирала помещались командиры со всех четырех судов:
И. С. Унковский, капитан-лейтенанты Римский-Корсаков, Назимов
и Фуругельм; лейтенант барон Крюднер, переводчик с китайского языка О. А. Гошкевич
и ваш покорнейший слуга.
Романтики, взяв по бутерброду, отправились с раннего утра, другие в полдень, я, с
капитаном Лосевым, после обеда,
и все разбрелись по острову.
Капитан сидел в кресле; жарко, дверь
и окна были открыты.
Капитан поспешил, по своей обязанности, вон из каюты, но прежде выглянул в окно, чтоб узнать, что такое случилось, да так
и остался у окна.
Тревожился поминутно
капитан, тревожился
и дед,
и не раз, конечно, назвал лоцмана за неявку «каторжным». Он побежал в двадцатый раз вниз. Вдруг
капитан послал поспешно за ним.
Сколько помню, адмирал
и капитан неоднократно решались на отважный набег к берегам Австралии, для захвата английских судов,
и, кажется, если не ошибаюсь, только неуверенность, что наша старая, добрая «Паллада» выдержит еще продолжительное плавание от Японии до Австралии, удерживала их, а еще, конечно,
и неуверенность, по неимению никаких известий, застать там чужие суда.
Так как мы могли встретить ее или французские суда в море, —
и, может быть, уже с известиями об открытии военных действий, — то у нас готовились к этой встрече
и приводили фрегат в боевое положение.
Капитан поговаривал о том, что в случае одоления превосходными неприятельскими силами необходимо-де поджечь пороховую камеру
и взорваться.
Опять скандал!
Капитана наверху не было —
и вахтенный офицер смотрел на архимандрита — как будто хотел его съесть, но не решался заметить, что на шканцах сидеть нельзя. Это, конечно, знал
и сам отец Аввакум, но по рассеянности забыл, не приписывая этому никакой существенной важности. Другие, кто тут был, улыбались —
и тоже ничего не говорили. А сам он не догадывался
и, «отдохнув», стал опять ходить.
Сам адмирал,
капитан (теперь адмирал) Посьет,
капитан Лосев, лейтенант Пещуров
и другие, да человек осьмнадцать матросов, составляли эту экспедицию, решившуюся в первый раз, со времени присоединения Амура к нашим владениям, подняться вверх по этой реке на маленьком пароходе, на котором в первый же раз спустился по ней генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьев.
Нет более в живых также
капитана (потом генерала) Лосева, В. А. Римского-Корсакова, бывшего долго директором Морского корпуса, обоих медиков, Арефьева
и Вейриха, лихого моряка Савича, штурманского офицера Попова. [К этому скорбному списку надо прибавить скончавшегося в последние годы
И. П. Белавенеца, служившего в магнитной обсерватории в Кронштадте,
и А. А. Халезова, известного под названием «деда» в этих очерках плавания — примеч. Гончарова.]
Неточные совпадения
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца,
и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь,
капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
— потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные,
капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!
На дороге обчистил меня кругом пехотный
капитан, так что трактирщик хотел уже было посадить в тюрьму; как вдруг, по моей петербургской физиономии
и по костюму, весь город принял меня за генерал-губернатора.
4) Урус-Кугуш-Кильдибаев, Маныл Самылович, капитан-поручик из лейб-кампанцев. [Лейб-кампанцы — гвардейские офицеры или солдаты, участники дворцовых переворотов XVIII века.] Отличался безумной отвагой
и даже брал однажды приступом город Глупов. По доведении о сем до сведения, похвалы не получил
и в 1745 году уволен с распубликованием.
Мало того, начались убийства,
и на самом городском выгоне поднято было туловище неизвестного человека, в котором, по фалдочкам, хотя
и признали лейб-кампанца, но ни капитан-исправник, ни прочие члены временного отделения, как ни бились, не могли отыскать отделенной от туловища головы.