Неточные совпадения
Нет науки о путешествиях: авторитеты, начиная от Аристотеля
до Ломоносова включительно, молчат; путешествия не попали под ферулу риторики, и писатель свободен пробираться в недра гор, или опускаться в глубину океанов, с ученою пытливостью, или, пожалуй, на крыльях вдохновения скользить по ним быстро и ловить мимоходом на бумагу их образы; описывать страны и народы исторически, статистически или только посмотреть, каковы трактиры, — словом, никому не отведено столько простора и никому от
этого так не тесно писать, как путешественнику.
С
этой минуты мы уже с ним неразлучны
до сих пор.
Потом, вникая в устройство судна, в историю всех
этих рассказов о кораблекрушениях, видишь, что корабль погибает не легко и не скоро, что он
до последней доски борется с морем и носит в себе пропасть средств к защите и самохранению, между которыми есть много предвиденных и непредвиденных, что, лишась почти всех своих членов и частей, он еще тысячи миль носится по волнам, в виде остова, и долго хранит жизнь человека.
Оставалось миль триста
до Портсмута: можно бы промахнуть
это пространство в один день, а мы носились по морю десять дней, и все по одной линии.
«Разумеется, вперед: к Галлоперскому маяку, — отвечает дед, — уж, чай, и виден!» Вследствие
этого на столе чаще стала появляться солонина; состаревшиеся от морских треволнений куры и утки и поросята, выросшие
до степени свиней, поступили в число тонких блюд.
А иногда его брал задор: все
это подавало постоянный повод к бесчисленным сценам, которые развлекали нас не только между Галлоперским маяком и Доггерской банкой, но и в тропиках, и под экватором, на всех четырех океанах, и развлекают
до сих пор.
Я, кажется, прилагаю все старания, — говорит он со слезами в голосе и с пафосом, — общество удостоило меня доверия, надеюсь, никто
до сих пор не был против
этого, что я блистательно оправдывал
это доверие; я дорожу оказанною мне доверенностью…» — и так продолжает, пока дружно не захохочут все и наконец он сам.
В спорах о любви начинают примиряться; о дружбе еще не решили ничего определительного и, кажется, долго не решат, так что
до некоторой степени каждому позволительно составить самому себе идею и определение
этого чувства.
Прикажете повторить, что туннель под Темзой очень… не знаю, что сказать о нем: скажу — бесполезен, что церковь Св. Павла изящна и громадна, что Лондон многолюден, что королева
до сих пор спрашивает позволения лорда-мэра проехать через Сити и т. д. Не надо
этого: не правда ли, вы все
это знаете?
От
этого до сих пор памятна мне
эта тесная кучка красных, желтых и белых домиков, стоящих будто в воде, когда мы «втягивались» в портсмутскую гавань.
До пяти или
до шести часов я нехотя купался в
этой толпе, тщетно стараясь добраться
до какого-нибудь берега.
Чем смотреть на сфинксы и обелиски, мне лучше нравится простоять целый час на перекрестке и смотреть, как встретятся два англичанина, сначала попробуют оторвать друг у друга руку, потом осведомятся взаимно о здоровье и пожелают один другому всякого благополучия; смотреть их походку или какую-то иноходь, и
эту важность
до комизма на лице, выражение глубокого уважения к самому себе, некоторого презрения или, по крайней мере, холодности к другому, но благоговения к толпе, то есть к обществу.
Я бы, вдобавок к
этому, посоветовал еще узнать
до покупки цену вещи в двух-трех магазинах, потому что нигде нет такого произвола, какой царствует здесь в назначении цены вещам.
От
этого я
до сих пор еще не мог заглянуть внутрь церкви: я не англичанин и не хочу смотреть мостков.
Известно, как англичане уважают общественные приличия.
Это уважение к общему спокойствию, безопасности, устранение всех неприятностей и неудобств — простирается даже
до некоторой скуки. Едешь в вагоне, народу битком набито, а тишина, как будто «в гробе тьмы людей», по выражению Пушкина.
Англичане учтивы
до чувства гуманности, то есть учтивы настолько, насколько в
этом действительно настоит надобность, но не суетливы и особенно не нахальны, как французы.
Наконец объяснилось, что Мотыгин вздумал «поиграть» с портсмутской леди, продающей рыбу.
Это все равно что поиграть с волчицей в лесу: она отвечала градом кулачных ударов, из которых один попал в глаз. Но и матрос в своем роде тоже не овца: оттого
эта волчья ласка была для Мотыгина не больше, как сарказм какой-нибудь барыни на неуместную любезность франта. Но Фаддеев утешается
этим еще
до сих пор, хотя синее пятно на глазу Мотыгина уже пожелтело.
Кое-как добрался я
до своей каюты, в которой не был со вчерашнего дня, отворил дверь и не вошел — все
эти термины теряют значение в качку — был втиснут толчком в каюту и старался удержаться на ногах, упираясь кулаками в обе противоположные стены.
Подчас
до того все перепутается в голове, что шум и треск, и
эти водяные бугры, с пеной и брызгами, кажутся сном, а берег, домы, покойная постель — действительностью, от которой при каждом толчке жестоко отрезвляешься.
— Севилья, caballeros с гитарами и шпагами, женщины, балконы, лимоны и померанцы. Dahin бы, в Гренаду куда-нибудь, где так умно и изящно путешествовал эпикуреец Боткин, умевший вытянуть
до капли всю сладость испанского неба и воздуха, женщин и апельсинов, — пожить бы там, полежать под олеандрами, тополями, сочетать русскую лень с испанскою и посмотреть, что из
этого выйдет».
Дойдут ли когда-нибудь
до вас
эти строки, которые пишу, точно под шум столетней дубравы, хотя под южным, но еще серым небом, пишу в теплом байковом пальто?
Я думал, что
эти запахи присутствовали в носовых платках путешественников, франтов эпохи Людовиков XIV и XV, когда прыскались духами
до обморока.
«Там около
этого времени попадешь в ураган», — сказано далее, сказано тоже, как и выйти из него: «А там иди по такой-то параллели, попадешь в муссон, который донесет тебя
до Китая,
до Японии».
Раз напечатлевшись в душе,
эти бледные, но полные своей задумчивой жизни образы остаются там
до сей минуты, нужды нет, что рядом с ними теснятся теперь в душу такие праздничные и поразительные явления.
Море… Здесь я в первый раз понял, что значит «синее» море, а
до сих пор я знал об
этом только от поэтов, в том числе и от вас. Синий цвет там, у нас, на севере, — праздничный наряд моря. Там есть у него другие цвета, в Балтийском, например, желтый, в других морях зеленый, так называемый аквамаринный. Вот наконец я вижу и синее море, какого вы не видали никогда.
Мы не заметили, как северный, гнавший нас
до Мадеры ветер слился с пассатом, и когда мы убедились, что
этот ветер не случайность, а настоящий пассат и что мы уже его не потеряем, то адмирал решил остановиться на островах Зеленого Мыса, в пятистах верстах от африканского материка, и именно на о. С.-Яго, в Порто-Прайя, чтобы пополнить свежие припасы. Порт очень удобен для якорной стоянки. Здесь застали мы два американские корвета да одну шкуну, отправляющиеся в Японию же, к эскадре коммодора Перри.
Как-то мы доберемся
до мыса Доброй Надежды?» Итак, мы
это в качестве путешественников посетили незнакомый дом!
Видите,
это для вас, — сказал он, — пусть бранят меня, если недостанет зелени
до мыса Доброй Надежды!» Я с чувством пожал ему руку.
«А ведь
это самый южный трактир отсюда по прямому пути
до полюса, — сказал мне товарищ, — внесите
это в вашу записную книжку».
Перед одним кусок баранины, там телятина, и почти все au naturel, как и любят англичане, жаркое, рыба, зелень и еще карри, подаваемое ежедневно везде, начиная с мыса Доброй Надежды
до Китая, особенно в Индии;
это говядина или другое мясо, иногда курица, дичь, наконец, даже раки и особенно шримсы, изрезанные мелкими кусочками и сваренные с едким соусом, который составляется из десяти или более индийских перцев.
Прежде всего они напились
до того, что многие остались на своих местах, а другие и
этого не могли, упали на пол.
«Но
это даром не проходит им, — сказал он, помолчав, — они крепки
до времени, а в известные лета силы вдруг изменяют, и вы увидите в Англии многих индийских героев, которые сидят по углам, не сходя с кресел, или таскаются с одних минеральных вод на другие».
На карте показано, что от такого-то градуса и
до такого живут негры того или другого племени, а по новейшим известиям оказывается, что
это племя оттеснено в другое место.
В Южной Африке нет и
этого: почва ее неблагодарна, произведения
до сих пор так скудны, что едва покрывают издержки хлопот.
Наконец, европеец старается склонить черного к добру мирными средствами: он протягивает ему руку, дарит плуг, топор, гвоздь — все, что полезно тому; черный, истратив жизненные припасы и военные снаряды, пожимает протянутую руку, приносит за плуг и топор слоновых клыков, звериных шкур и ждет случая угнать скот, перерезать врагов своих, а после
этой трагической развязки удаляется в глубину страны —
до новой комедии, то есть
до заключения мира.
Решением
этого вопроса решится и предыдущий, то есть о том, будут ли вознаграждены усилия европейца, удастся ли, с помощью уже недиких братьев, извлечь из скупой почвы, посредством искусства, все, что может только она дать человеку за труд? усовершенствует ли он всеми средствами, какими обладает цивилизация, продукты и промыслы? возведет ли последние в степень систематического занятия туземцев? откроет ли или привьет новые отрасли,
до сих пор чуждые стране?
Голландские фермеры
до сих пор владеют большими пространствами земли:
это произошло от системы произвольной раздачи ее поселенцам.
Близость к Капштату поддержала в западных фермерах
до сих пор
эту утонченность нравов, о которой не имеют понятия восточные, скотопромышленные хозяева.
Еще
до сих пор не определено,
до какой степени может усилиться шерстяная промышленность, потому что нельзя еще, по неверному состоянию края, решить, как далеко может быть она распространена внутри колонии. Но, по качествам своим,
эта шерсть стоит наравне с австралийскою, а последняя высоко ценится на лондонском рынке и предпочитается ост-индской. Вскоре возник в
этом углу колонии город Грем (Grahamstown) и порт Елизабет, через который преимущественно производится торговля шерстью.
Сверх провинции Альбани, англичане приобрели для колонии два новые округа и назвали их Альберт и Виктория и еще большое и богатое пространство земли между старой колониальной границей и Оранжевой рекой, так что нынешняя граница колонии простирается от устья реки Кейскаммы, по прямой линии к северу,
до 30 30’ ю‹жной› ш‹ироты› по Оранжевой реке и, идучи по
этой последней, доходит
до Атлантического океана.
Это род тайного совета губернатора, который, впрочем, сам не только не подчинен ни тому, ни другому советам, но он может даже пустить предложенный им закон в ход, хотя бы Законодательный совет и не одобрил его, и применять
до утверждения английского колониального министра.
До 600 кораблей увозят и привозят все
эти товары.
Англичане, по примеру других своих колоний, освободили черных от рабства, несмотря на то что
это повело за собой вражду голландских фермеров и что земледелие много пострадало тогда, и страдает еще
до сих пор, от уменьшения рук.
До 30 000 черных невольников обработывали землю, но сделать их добровольными земледельцами не удалось: они работают только для удовлетворения крайних своих потребностей и затем уже ничего не делают.
С одной стороны,
эти войны оживляют колонию: присутствие войск и сопряженное с тем увеличение потребления разных предметов
до некоторой степени усиливает торговое движение.
Кафры, или амакоза, со времени беспокойств 1819 года, вели себя довольно смирно. Хотя и тут не обходилось без набегов и грабежей, которые вели за собой небольшие военные экспедиции в Кафрарию; но
эти грабежи и военные стычки с грабителями имели такой частный характер, что вообще можно назвать весь период, от 1819
до 1830 года, если не мирным, то спокойным.
Хотя
этот участок в 1819 году был уступлен при Гаике колонии, но Макомо жил там беспрепятственно
до 1829 года, а в
этом году положено было его вытеснить, частью по причине грабежей, производимых его племенем, частью за то, что он, воюя с своими дикими соседями, переступал границы колонии.
До 1846 г. колония была покойна, то есть войны не было; но
это опять не значило, чтоб не было грабежей. По мере того как кафры забывали о войне, они делались все смелее; опять поднялись жалобы с границ. Губернатор созвал главных мирных вождей на совещание о средствах к прекращению зла. Вожди, обнаружив неудовольствие на
эти грабежи, объявили, однако же, что они не в состоянии отвратить беспорядков. Тогда в марте 1846 г. открылась опять война.
Провиант и прочее доставлялось
до сих пор на место военных действий сухим путем, и плата за один только провоз составляла около 170 000 фунт. ст. в год, между тем как все припасы могли быть доставляемы морем
до самого устья Буйволовой реки, что наконец и приведено в исполнение, и Берклей у
этого устья расположил свою главную квартиру.
Все
это длилось
до тех пор, пока у мятежников не истощились военные и съестные припасы.
Напрасно, однако ж, я глазами искал
этих лесов: они растут по морским берегам, а внутри, начиная от самого мыса и
до границ колонии, то есть верст на тысячу, почва покрыта мелкими кустами на песчаной почве да искусственно возделанными садами около ферм, а за границами, кроме редких оазисов, и
этого нет.