Неточные совпадения
История об Аграфене и Евсее была уж старая история в доме. О ней,
как обо всем на свете, поговорили, позлословили их обоих, а потом,
так же
как и обо всем, замолчали. Сама барыня привыкла видеть их вместе, и они блаженствовали целые десять лет. Многие ли в итоге годов своей жизни начтут десять счастливых? Зато вот настал и миг утраты! Прощай, теплый угол, прощай, Аграфена Ивановна, прощай, игра в дураки, и кофе, и водка, и наливка — все прощай!
— Матушка, Аграфена Ивановна! — повторил он, — будет ли Прошка любить вас
так,
как я? Поглядите,
какой он озорник: ни одной женщине проходу не даст. А я-то! э-эх! Вы у меня, что синь-порох в глазу! Если б не барская воля,
так… эх!..
— Поди-ка на цыпочках, тихохонько, посмотри, спит ли Сашенька? — сказала она. — Он, мой голубчик, проспит, пожалуй, и последний денек:
так и не нагляжусь на него. Да нет, куда тебе! ты, того гляди, влезешь
как корова! я лучше сама…
—
Как же это
так, маменька? собрался — и вдруг опять! Что скажут…
— Я не столько для себя самой, сколько для тебя же отговариваю. Зачем ты едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской не думает о том,
как бы угодить всем твоим прихотям? Конечно, ты в
таких летах, что одни материнские угождения не составляют счастья; да я и не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка? Что… покраснел?
Как она, моя голубушка — дай бог ей здоровья — любит тебя: слышь, третью ночь не спит!
— Ты думаешь, там тебе
такое же житье будет,
как здесь?
Как не увидишь петербургского житья,
так и покажется тебе, живучи здесь, что ты первый в мире; и во всем
так, мой милый!
Их тебе до Петербурга не понадобится,
так, сохрани боже! случай
какой, чтоб и рыли, да не нашли.
Куда в хорошие люди пойдешь, и надень, да не садись зря,
как ни попало, вон
как твоя тетка, словно нарочно, не сядет на пустой стул или диван, а
так и норовит плюхнуть туда, где стоит шляпа или что-нибудь
такое; намедни на тарелку с вареньем села —
такого сраму наделала!
— Ну, я тебя не неволю, — продолжала она, — ты человек молодой: где тебе быть
так усердну к церкви божией,
как нам, старикам?
Есть
такие бесстыдницы, что сами на шею будут вешаться,
как увидят этакого-то…
— Уж не погневайтесь, что потревожила вас — вместе размыкать горе; вы нас
так любите,
как родной.
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то,
как не вас? Много ли у нас
таких,
как вы? Вы цены себе не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а
как, думаю, не поехать?.. что она там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек не молодой: чай, голову растеряет.
Петр Иванович Адуев, дядя нашего героя,
так же
как и этот, двадцати лет был отправлен в Петербург старшим своим братом, отцом Александра, и жил там безвыездно семнадцать лет. Он не переписывался с родными после смерти брата, и Анна Павловна ничего не знала о нем с тех пор,
как он продал свое небольшое имение, бывшее недалеко от ее деревни.
— Тетушке твоей пора бы с летами быть умнее, а она, я вижу, все
такая же дура,
как была двадцать лет тому назад…
«
Так вот
как здесь, в Петербурге… — думал Александр, сидя в новом своем жилище, — если родной дядя
так, что ж прочие?..»
А здесь
так взглядом и сталкивают прочь с дороги,
как будто все враги между собою.
— Жить? то есть если ты разумеешь под этим есть, пить и спать,
так не стоило труда ездить
так далеко: тебе
так не удастся ни поесть, ни поспать здесь,
как там, у себя; а если ты думал что-нибудь другое,
так объяснись…
— Почти
так; это лучше сказано: тут есть правда; только все еще нехорошо. Неужели ты,
как сбирался сюда, не задал себе этого вопроса: зачем я еду? Это было бы не лишнее.
— Попроще,
как все, а не
как профессор эстетики. Впрочем, этого вдруг растолковать нельзя; ты после сам увидишь. Ты, кажется, хочешь сказать, сколько я могу припомнить университетские лекции и перевести твои слова, что ты приехал сюда делать карьеру и фортуну, —
так ли?
— Есть и здесь любовь и дружба, — где нет этого добра? только не
такая,
как там, у вас; со временем увидишь сам…
Ты прежде всего забудь эти священные да небесные чувства, а приглядывайся к делу
так, проще,
как оно есть, право, лучше, будешь и говорить проще.
— Полно!
какая тут добродетель. От скуки там всякому мерзавцу рады: «Милости просим, кушай, сколько хочешь, только займи как-нибудь нашу праздность, помоги убить время да дай взглянуть на тебя — все-таки что-нибудь новое; а кушанья не пожалеем это нам здесь ровно ничего не стоит…» Препротивная добродетель!
«Нехорошо говорю! — думал он, — любовь и дружба не вечны? не смеется ли надо мною дядюшка? Неужели здесь
такой порядок? Что же Софье и нравилось во мне особенно,
как не дар слова? А любовь ее неужели не вечна?.. И неужели здесь в самом деле не ужинают?»
—
Какая поэзия в том, что глупо? поэзия, например, в письме твоей тетки! желтый цветок, озеро, какая-то тайна…
как я стал читать — мне
так стало нехорошо, что и сказать нельзя! чуть не покраснел, а уж я ли не отвык краснеть!
—
Как вы, дядюшка, можете
так холодно издеваться над тем, что есть лучшего на земле? ведь это преступление… Любовь… святые волнения!
— Нашел-таки случай! — сказал дядя, вытирая щеку, —
как это я не остерегся! Ну,
так слушай же. Скажи, что ты знаешь, к чему чувствуешь себя способным.
— «Дядя мой ни демон, ни ангел, а
такой же человек,
как и все, — диктовал он, — только не совсем похож на нас с тобой.
—
Как можно послать
такое письмо? — сказал Александр, — «пиши пореже» — написать это человеку, который нарочно за сто шестьдесят верст приехал, чтобы сказать последнее прости! «Советую то, другое, третье»… он не глупее меня: он вышел вторым кандидатом.
— Не-уже-ли? — воскликнул дядя, — да
как это я? и не заметил; смотри, пожалуй, сжег
такую драгоценность… А впрочем, знаешь что? оно даже, с одной стороны, хорошо…
— Вы, дядюшка, удивительный человек! для вас не существует постоянства, нет святости обещаний… Жизнь
так хороша,
так полна прелести, неги: она
как гладкое, прекрасное озеро…
—
Как озеро, — продолжал Александр, — она полна чего-то таинственного, заманчивого, скрывающего в себе
так много…
— Я смотрю с настоящей — и тебе тоже советую: в дураках не будешь. С твоими понятиями жизнь хороша там, в провинции, где ее не ведают, — там и не люди живут, а ангелы: вот Заезжалов — святой человек, тетушка твоя — возвышенная, чувствительная душа, Софья, я думаю,
такая же дура,
как и тетушка, да еще…
— Да еще
такие мечтатели,
как ты: водят носом по ветру, не пахнет ли откуда-нибудь неизменной дружбой да любовью… В сотый раз скажу: напрасно приезжал!
—
Как тебе заблагорассудится. Жениха своего она заставит подозревать бог знает что; пожалуй, еще и свадьба разойдется, а отчего? оттого, что вы там рвали вместе желтые цветы… Нет,
так дела не делаются. Ну,
так ты по-русски писать можешь, — завтра поедем в департамент: я уж говорил о тебе прежнему своему сослуживцу, начальнику отделения; он сказал, что есть вакансия; терять времени нечего… Это что за кипу ты вытащил?
Зато нынче порядочный писатель и живет порядочно, не мерзнет и не умирает с голода на чердаке, хоть за ним и не бегают по улицам и не указывают на него пальцами,
как на шута; поняли, что поэт не небожитель, а человек:
так же глядит, ходит, думает и делает глупости,
как другие: чего ж тут смотреть?..
—
Как иногда в других — и в математике, и в часовщике, и в нашем брате, заводчике. Ньютон, Гутенберг, Ватт
так же были одарены высшей силой,
как и Шекспир, Дант и прочие. Доведи-ка я каким-нибудь процессом нашу парголовскую глину до того, чтобы из нее выходил фарфор лучше саксонского или севрского,
так ты думаешь, что тут не было бы присутствия высшей силы?
— Боже сохрани! Искусство само по себе, ремесло само по себе, а творчество может быть и в том и в другом,
так же точно,
как и не быть. Если нет его,
так ремесленник
так и называется ремесленник, а не творец, и поэт без творчества уж не поэт, а сочинитель… Да разве вам об этом не читали в университете? Чему же вы там учились?..
—
Как же это
так? Чело по́том проступает, а слезами — не видывал.
— Он картежник. Посадит тебя с двумя
такими же молодцами,
как сам, а те стакнутся и оставят тебя без гроша.
Потом он стал понемногу допускать мысль, что в жизни, видно, не всё одни розы, а есть и шипы, которые иногда покалывают, но слегка только, а не
так,
как рассказывает дядюшка. И вот он начал учиться владеть собою, не
так часто обнаруживал порывы и волнения и реже говорил диким языком, по крайней мере при посторонних.
—
Как так? В твои лета не ужинать, когда можно! Да ты, я вижу, не шутя привыкаешь к здешнему порядку, даже уж слишком. Что ж, там все прилично было? туалет, освещение…
—
Как же это ты бородавки у носа не заметил, а уж узнал, что она добрая и почтенная? это странно. Да позволь… у ней ведь есть дочь — эта маленькая брюнетка. А! теперь не удивляюсь.
Так вот отчего ты не заметил бородавки на носу!
—
Так и есть!
Как это я сразу не догадался?
Так вот отчего ты стал лениться, от этого и не видать тебя нигде. А Зарайские и Скачины пристают ко мне: где да где Александр Федорыч? он вон где — на седьмом небе!
—
Как же, я содержу для тебя шпионов на жалованье. С чего ты взял, что я
так забочусь о тебе? мне что за дело?
—
Так, гнусность,
как ты говоришь.
— С расчетом, а не по расчету. Только расчет этот должен состоять не в одних деньгах. Мужчина
так создан, чтоб жить в обществе женщины; ты и станешь рассчитывать,
как бы жениться, станешь искать, выбирать между женщинами…
Тогда
как, выбирая, ты хладнокровно рассудишь, имеет ли такая-то или
такая женщина качества,
какие хочешь видеть в жене: вот в чем главный расчет.
— А ты женился бы, не рассуждая и не спрашивая себя: зачем?
так точно,
как, поехавши сюда, тоже не спросил себя: зачем?
Они пожирают взглядами бедную жертву и
как будто говорят: «Вот, когда мы истощим свежесть, здоровье, оплешивеем, и мы женимся, и нам достанется
такой же пышный цветок…» Ужасно!..