Неточные совпадения
Часто, в хлопотах, она откроет рот, чтоб приказать что-нибудь, и вдруг остановится на полуслове, голос ей изменит, она отвернется в сторону и оботрет, если успеет, слезу, а
не успеет,
так уронит ее в чемодан, в который сама укладывала Сашенькино белье.
— Матушка, Аграфена Ивановна! — повторил он, — будет ли Прошка любить вас
так, как я? Поглядите, какой он озорник: ни одной женщине проходу
не даст. А я-то! э-эх! Вы у меня, что синь-порох в глазу! Если б
не барская воля,
так… эх!..
— Полезь-ка,
так узнает! Разве нет в дворне женского пола, кроме меня? С Прошкой свяжусь! вишь, что выдумал! Подле него и сидеть-то тошно — свинья свиньей! Он, того и гляди, норовит ударить человека или сожрать что-нибудь барское из-под рук — и
не увидишь.
— Уж если, Аграфена Ивановна, случай
такой придет — лукавый ведь силен, —
так лучше Гришку посадите тут: по крайности малый смирный, работящий,
не зубоскал…
— Поди-ка на цыпочках, тихохонько, посмотри, спит ли Сашенька? — сказала она. — Он, мой голубчик, проспит, пожалуй, и последний денек:
так и
не нагляжусь на него. Да нет, куда тебе! ты, того гляди, влезешь как корова! я лучше сама…
— Я
не столько для себя самой, сколько для тебя же отговариваю. Зачем ты едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской
не думает о том, как бы угодить всем твоим прихотям? Конечно, ты в
таких летах, что одни материнские угождения
не составляют счастья; да я и
не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка? Что… покраснел? Как она, моя голубушка — дай бог ей здоровья — любит тебя: слышь, третью ночь
не спит!
Как
не увидишь петербургского житья,
так и покажется тебе, живучи здесь, что ты первый в мире; и во всем
так, мой милый!
— А посмотри-ка сюда, — продолжала она, отворяя дверь на балкон, — и тебе
не жаль покинуть
такой уголок?
И ты хочешь бежать от
такой благодати, еще
не знаешь куда, в омут, может быть, прости господи…
— Да ты
не слушаешь, — сказала она. — Куда это ты
так пристально загляделся?
—
Так вот что! — проговорила она, наконец, уныло. — Ну, мой друг, бог с тобой! поезжай, уж если тебя
так тянет отсюда: я
не удерживаю! По крайней мере
не скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь.
Скрывался от глаз только прямой путь; заметь он его,
так тогда, может быть, и
не поехал бы.
Александр был избалован, но
не испорчен домашнею жизнью. Природа
так хорошо создала его, что любовь матери и поклонение окружающих подействовали только на добрые его стороны, развили, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества. Это же самое, может быть, расшевелило в нем и самолюбие; но ведь самолюбие само по себе только форма; все будет зависеть от материала, который вольешь в нее.
Там немного
таких рубашек увидишь; пожалуй, и подменят; есть ведь этакие мерзавки, что бога
не боятся.
Их тебе до Петербурга
не понадобится,
так, сохрани боже! случай какой, чтоб и рыли, да
не нашли.
Куда в хорошие люди пойдешь, и надень, да
не садись зря, как ни попало, вон как твоя тетка, словно нарочно,
не сядет на пустой стул или диван, а
так и норовит плюхнуть туда, где стоит шляпа или что-нибудь
такое; намедни на тарелку с вареньем села —
такого сраму наделала!
Достигнешь там больших чинов, в знать войдешь — ведь мы
не хуже других: отец был дворянин, майор, — все-таки смиряйся перед господом богом: молись и в счастии и в несчастии, а
не по пословице: «Гром
не грянет, мужик
не перекрестится».
— Ну, я тебя
не неволю, — продолжала она, — ты человек молодой: где тебе быть
так усердну к церкви божией, как нам, старикам?
Не заводи роскоши никакой, ничего
такого, но и
не отказывай себе в чем можно; захочется полакомиться —
не скупись.
Разве что у начальника твоего или у какого-нибудь знатного да богатого вельможи разгорятся на тебя зубы и он захочет выдать за тебя дочь — ну, тогда можно, только отпиши: я кое-как дотащусь, посмотрю, чтоб
не подсунули
так какую-нибудь, лишь бы с рук сбыть: старую девку или дрянь.
— Ну, ну, друг мой, успокойся! ведь я
так только. Послужи, воротись сюда, и тогда что бог даст; невесты
не уйдут! Коли
не забудешь,
так и того… Ну, а…
— Да что это
не едет никто? — сказала она, — ни Марья Карповна, ни Антон Иваныч, ни священник нейдет? уж, чай, обедня кончилась! Ах, вон кто-то и едет! кажется, Антон Иваныч…
так и есть: легок на помине.
С виду он полный, потому что у него нет ни горя, ни забот, ни волнений, хотя он прикидывается, что весь век живет чужими горестями и заботами; но ведь известно, что чужие горести и заботы
не сушат нас: это
так заведено у людей.
И обед
не в обед. Тогда уж к нему даже кого-нибудь и отправят депутатом проведать, что с ним,
не заболел ли,
не уехал ли? И если он болен, то и родного
не порадуют
таким участьем.
— Уж
не погневайтесь, что потревожила вас — вместе размыкать горе; вы нас
так любите, как родной.
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то, как
не вас? Много ли у нас
таких, как вы? Вы цены себе
не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то
не сходимся… а как, думаю,
не поехать?.. что она там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек
не молодой: чай, голову растеряет.
— Дай бог вам здоровья, Антон Иваныч, что
не забываете нас! И подлинно сама
не своя:
такая пустота в голове, ничего
не вижу! в горле совсем от слез перегорело. Прошу закусить: вы и устали и, чай, проголодались.
— С вами горя
не чувствуешь, Антон Иваныч, — сказала Анна Павловна, —
так умеете утешить; дай бог вам здоровья! Да выкушайте еще наливочки.
Петр Иванович Адуев, дядя нашего героя,
так же как и этот, двадцати лет был отправлен в Петербург старшим своим братом, отцом Александра, и жил там безвыездно семнадцать лет. Он
не переписывался с родными после смерти брата, и Анна Павловна ничего
не знала о нем с тех пор, как он продал свое небольшое имение, бывшее недалеко от ее деревни.
— Василий! — сказал он, — когда придет мой племянник, то
не отказывай. Да поди узнай, занята ли здесь вверху комната, что отдавалась недавно, и если
не занята,
так скажи, что я оставляю ее за собой. А! это гостинцы! Ну что мы станем с ними делать?
— Прекрасно! отдай ему. Ну, а полотно куда девать? разве
не годится ли на чехлы?..
Так спрячь полотно и варенье спрячь — его можно есть: кажется, порядочное.
— Да, он пишет ко мне… У вас еще
не перевелись
такие ослы?
Александр
не знал, что и подумать —
так его сразили эти отзывы.
— Комната превеселенькая, — начал Петр Иваныч, — окнами немного в стену приходится, да ведь ты
не станешь все у окна сидеть; если дома,
так займешься чем-нибудь, а в окна зевать некогда.
— Да, порядочно; сбываем больше во внутренние губернии на ярмарки. Последние два года — хоть куда! Если б еще этак лет пять,
так и того… Один компанион, правда,
не очень надежен — все мотает, да я умею держать его в руках. Ну, до свидания. Ты теперь посмотри город, пофлянируй, пообедай где-нибудь, а вечером приходи ко мне пить чай, я дома буду, — тогда поговорим. Эй, Василий! ты покажешь им комнату и поможешь там устроиться.
С кем ни встретишься — поклон да пару слов, а с кем и
не кланяешься,
так знаешь, кто он, куда и зачем идет, и у того в глазах написано: и я знаю, кто вы, куда и зачем идете.
Присутственные места —
так и видно, что присутственные места: близко без надобности никто
не подходит.
«
Так это-то называется груша у вас? — скажет он, — да у нас это и люди
не станут есть!..»
Куда! на него едва глядят, морщатся, извиняются занятиями; если есть дело,
так назначают
такой час, когда
не обедают и
не ужинают, а адмиральского часу вовсе
не знают — ни водки, ни закуски.
А там, у нас, входи смело; если отобедали,
так опять для гостя станут обедать; самовар утром и вечером
не сходит со стола, а колокольчиков и в магазинах нет.
— Нужды нет, все-таки оно
не годится, на днях я завезу тебя к своему портному; но это пустяки. Есть о чем важнее поговорить. Скажи-ка, зачем ты сюда приехал?
— Жить? то есть если ты разумеешь под этим есть, пить и спать,
так не стоило труда ездить
так далеко: тебе
так не удастся ни поесть, ни поспать здесь, как там, у себя; а если ты думал что-нибудь другое,
так объяснись…
— Мать пишет, что она дала тебе тысячу рублей: этого мало, — сказал Петр Иваныч. — Вот один мой знакомый недавно приехал сюда, ему тоже надоело в деревне; он хочет пользоваться жизнию,
так тот привез пятьдесят тысяч и ежегодно будет получать по стольку же. Он точно будет пользоваться жизнию в Петербурге, а ты — нет! ты
не за тем приехал.
— Почти
так; это лучше сказано: тут есть правда; только все еще нехорошо. Неужели ты, как сбирался сюда,
не задал себе этого вопроса: зачем я еду? Это было бы
не лишнее.
—
Так что же ты
не говоришь? ну, зачем?
— Попроще, как все, а
не как профессор эстетики. Впрочем, этого вдруг растолковать нельзя; ты после сам увидишь. Ты, кажется, хочешь сказать, сколько я могу припомнить университетские лекции и перевести твои слова, что ты приехал сюда делать карьеру и фортуну, —
так ли?
Впрочем,
не думай, чтоб я тебе отказывал: нет, если придется
так, что другого средства
не будет,
так ты, нечего делать, обратись ко мне…
У вас встают и ложатся по солнцу, едят, пьют, когда велит природа; холодно,
так наденут себе шапку с наушниками, да и знать ничего
не хотят; светло —
так день, темно —
так ночь.
— Полно! какая тут добродетель. От скуки там всякому мерзавцу рады: «Милости просим, кушай, сколько хочешь, только займи как-нибудь нашу праздность, помоги убить время да дай взглянуть на тебя — все-таки что-нибудь новое; а кушанья
не пожалеем это нам здесь ровно ничего
не стоит…» Препротивная добродетель!
Так Александр лег спать и старался разгадать, что за человек его дядя. Он припомнил весь разговор; многого
не понял, другому
не совсем верил.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?