Неточные совпадения
— Аграфена! — раздалось вдруг из другой комнаты, — ты никак с ума сошла! разве
не знаешь,
что Сашенька почивает? Подралась,
что ли, с своим возлюбленным
на прощанье?
— Вот еще выдумал! — накинулась
на него Аграфена, —
что ты меня всякому навязываешь, разве я какая-нибудь… Пошел вон отсюда! Много вашего брата, всякому стану вешаться
на шею:
не таковская! С тобой только, этаким лешим, попутал, видно, лукавый за грехи мои связаться, да и то каюсь… а то выдумал!
Как назвать Александра бесчувственным за то,
что он решился
на разлуку? Ему было двадцать лет. Жизнь от пелен ему улыбалась; мать лелеяла и баловала его, как балуют единственное чадо; нянька все пела ему над колыбелью,
что он будет ходить в золоте и
не знать горя; профессоры твердили,
что он пойдет далеко, а по возвращении его домой ему улыбнулась дочь соседки. И старый кот, Васька, был к нему, кажется, ласковее, нежели к кому-нибудь в доме.
Александр был избалован, но
не испорчен домашнею жизнью. Природа так хорошо создала его,
что любовь матери и поклонение окружающих подействовали только
на добрые его стороны, развили, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества. Это же самое, может быть, расшевелило в нем и самолюбие; но ведь самолюбие само по себе только форма; все будет зависеть от материала, который вольешь в нее.
Гораздо более беды для него было в том,
что мать его, при всей своей нежности,
не могла дать ему настоящего взгляда
на жизнь и
не приготовила его
на борьбу с тем,
что ожидало его и ожидает всякого впереди.
На что баловать? их
не удивишь.
Разве
что у начальника твоего или у какого-нибудь знатного да богатого вельможи разгорятся
на тебя зубы и он захочет выдать за тебя дочь — ну, тогда можно, только отпиши: я кое-как дотащусь, посмотрю, чтоб
не подсунули так какую-нибудь, лишь бы с рук сбыть: старую девку или дрянь.
— Да
что это
не едет никто? — сказала она, — ни Марья Карповна, ни Антон Иваныч, ни священник нейдет? уж, чай, обедня кончилась! Ах, вон кто-то и едет! кажется, Антон Иваныч… так и есть: легок
на помине.
В сущности, Антона Иваныча никому
не нужно, но без него
не совершается ни один обряд: ни свадьба, ни похороны. Он
на всех званых обедах и вечерах,
на всех домашних советах; без него никто ни шагу. Подумают, может быть,
что он очень полезен,
что там исполнит какое-нибудь важное поручение, тут даст хороший совет, обработает дельце, — вовсе нет! Ему никто ничего подобного
не поручает; он ничего
не умеет, ничего
не знает: ни в судах хлопотать, ни быть посредником, ни примирителем, — ровно ничего.
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то, как
не вас? Много ли у нас таких, как вы? Вы цены себе
не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится
на уме. Вчера еще бился целое утро с подрядчиком, да все как-то
не сходимся… а как, думаю,
не поехать?..
что она там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек
не молодой: чай, голову растеряет.
— А мы-то
на что?
что я вам, чужой,
что ли? Да куда еще торопитесь умирать? того гляди, замуж бы
не вышли! вот бы поплясал
на свадьбе! Да полноте плакать-то!
Ямщик посмотрел
на седелку и, увидев,
что она
на своем месте,
не тронулся с козел, а только кнутом поправил немного шлею.
—
Что за дичь? От кого это? — сказал Петр Иваныч, поглядев
на подпись. — Василий Заезжалов! Заезжалов — хоть убей —
не помню.
Чего он хочет от меня?
Вот
на какие посылки разложил он весь этот случай. Племянника своего он
не знает, следовательно и
не любит, а поэтому сердце его
не возлагает
на него никаких обязанностей: надо решать дело по законам рассудка и справедливости. Брат его женился, наслаждался супружеской жизнию, — за
что же он, Петр Иваныч, обременит себя заботливостию о братнем сыне, он,
не наслаждавшийся выгодами супружества? Конечно,
не за
что.
Но, с другой стороны, представлялось вот
что: мать отправила сына прямо к нему,
на его руки,
не зная, захочет ли он взять
на себя эту обузу, даже
не зная, жив ли он и в состоянии ли сделать что-нибудь для племянника.
Александр увидел,
что ему, несмотря
на все усилия,
не удастся в тот день ни разу обнять и прижать к груди обожаемого дядю, и отложил это намерение до другого раза.
Он сердито молчит при подобных сравнениях, а иногда рискнет сказать,
что такую-то материю или такое-то вино можно у них достать и лучше и дешевле, а
что на заморские редкости, этих больших раков и раковин, да красных рыбок, там и смотреть
не станут, и
что вольно, дескать, вам покупать у иностранцев разные материи да безделушки; они обдирают вас, а вы и рады быть олухами!
— Нужды нет, все-таки оно
не годится,
на днях я завезу тебя к своему портному; но это пустяки. Есть о
чем важнее поговорить. Скажи-ка, зачем ты сюда приехал?
— Советовать — боюсь. Я
не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять
на меня; а мнение свое сказать, изволь —
не отказываюсь, ты слушай или
не слушай, как хочешь. Да нет! я
не надеюсь
на удачу. У вас там свой взгляд
на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались
на любви,
на дружбе, да
на прелестях жизни,
на счастье; думают,
что жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела
не делают… как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
Ты приехал сюда,
не ворочаться же назад: если
не найдешь,
чего искал, пеняй
на себя.
— У него есть такт, — говорил он одному своему компаниону по заводу, —
чего бы я никак
не ожидал от деревенского мальчика. Он
не навязывается,
не ходит ко мне без зову; и когда заметит,
что он лишний, тотчас уйдет; и денег
не просит: он малый покойный. Есть странности… лезет целоваться, говорит, как семинарист… ну, да от этого отвыкнет; и то хорошо,
что он
не сел мне
на шею.
— Очень. Время проходит, а ты до сих пор мне еще и
не помянул о своих намерениях: хочешь ли ты служить, избрал ли другое занятие — ни слова! а все оттого,
что у тебя Софья да знаки
на уме. Вот ты, кажется, к ней письмо пишешь? Так?
— «Хотя и
не вешается мне
на шею», — продолжал диктовать Петр Иваныч. Александр,
не дотянувшись до него, поскорей сел
на свое место. — А желает добра потому,
что не имеет причины и побуждения желать зла и потому
что его просила обо мне моя матушка, которая делала некогда для него добро. Он говорит,
что меня
не любит — и весьма основательно: в две недели нельзя полюбить, и я еще
не люблю его, хотя и уверяю в противном».
Он думает и чувствует по-земному, полагает,
что если мы живем
на земле, так и
не надо улетать с нее
на небо, где нас теперь пока
не спрашивают, а заниматься человеческими делами, к которым мы призваны.
Пиши: «Он читает
на двух языках все,
что выходит замечательного по всем отраслям человеческих знаний, любит искусства, имеет прекрасную коллекцию картин фламандской школы — это его вкус, часто бывает в театре, но
не суетится,
не мечется,
не ахает,
не охает, думая,
что это ребячество,
что надо воздерживать себя,
не навязывать никому своих впечатлений, потому,
что до них никому нет надобности.
— А
что хочет. Да, я думаю, это полезно и ей. Ведь ты
не женишься
на ней? Она подумает,
что ты ее забыл, забудет тебя сама и меньше будет краснеть перед будущим своим женихом, когда станет уверять его,
что никого, кроме его,
не любила.
— Нет, — отвечал дядя, — он
не говорил, да мы лучше положимся
на него; сами-то, видишь, затрудняемся в выборе, а он уж знает, куда определить. Ты ему
не говори о своем затруднении насчет выбора, да и о проектах тоже ни слова: пожалуй, еще обидится,
что не доверяем ему, да пугнет порядком: он крутенек. Я бы тебе
не советовал говорить и о вещественных знаках здешним красавицам: они
не поймут этого, где им понять! это для них слишком высоко: и я насилу вникнул, а они будут гримасничать.
Зато нынче порядочный писатель и живет порядочно,
не мерзнет и
не умирает с голода
на чердаке, хоть за ним и
не бегают по улицам и
не указывают
на него пальцами, как
на шута; поняли,
что поэт
не небожитель, а человек: так же глядит, ходит, думает и делает глупости, как другие:
чего ж тут смотреть?..
— Тебе решительно улыбается фортуна, — говорил Петр Иваныч племяннику. — Я сначала целый год без жалованья служил, а ты вдруг поступил
на старший оклад; ведь это семьсот пятьдесят рублей, а с наградой тысяча будет. Прекрасно
на первый случай! Начальник отделения хвалит тебя; только говорит,
что ты рассеян: то запятых
не поставишь, то забудешь написать содержание бумаги. Пожалуйста, отвыкни: главное дело — обращай внимание
на то,
что у тебя перед глазами, а
не заносись вон куда.
В глазах блистали самоуверенность и отвага —
не та отвага,
что слышно за версту,
что глядит
на все нагло и ухватками и взглядами говорит встречному и поперечному: «Смотри, берегись,
не задень,
не наступи
на ногу, а
не то — понимаешь? с нами расправа коротка!» Нет, выражение той отваги, о которой говорю,
не отталкивает, а влечет к себе.
В другом — едва обращали
на него внимание, потому
что от него никому
не было ni chaud, ni froid.
Но все еще, к немалому горю Петра Иваныча, он далеко был от холодного разложения
на простые начала всего,
что волнует и потрясает душу человека. О приведении же в ясность всех тайн и загадок сердца он
не хотел и слушать.
— Как же это ты бородавки у носа
не заметил, а уж узнал,
что она добрая и почтенная? это странно. Да позволь… у ней ведь есть дочь — эта маленькая брюнетка. А! теперь
не удивляюсь. Так вот отчего ты
не заметил бородавки
на носу!
— Далась вам эта бородавка!
Не грешите, дядюшка: можно ли сказать,
что она похожа
на этих светских чопорных марионеток? Вы рассмотрите ее лицо: какая тихая, глубокая дума покоится
на нем! Это —
не только чувствующая, это мыслящая девушка… глубокая натура…
— Александр! — вскричал, вскочив с места, Петр Иваныч, — закрой скорей свой клапан — весь пар выпустил! Ты сумасшедший! смотри,
что ты наделал! в одну секунду ровно две глупости: перемял прическу и закапал письмо. Я думал, ты совсем отстал от своих привычек. Давно ты
не был таким. Посмотри, посмотри, ради бога,
на себя в зеркало: ну, может ли быть глупее физиономия? а неглуп!
— Ну, с цветка,
что ли, — сказал Петр Иваныч, — может быть, еще с желтого, все равно; тут
что попадется в глаза, лишь бы начать разговор; так-то слова с языка нейдут. Ты спросил, нравится ли ей цветок; она отвечала да; почему, дескать? «Так», — сказала она, и замолчали оба, потому
что хотели сказать совсем другое, и разговор
не вязался. Потом взглянули друг
на друга, улыбнулись и покраснели.
—
Не все мужья одинаковы, мой милый: одни очень равнодушны к своим женам,
не обращают внимания
на то,
что делается вокруг них, и
не хотят заметить; другие из самолюбия и хотели бы, да плохи:
не умеют взяться за дело.
— Первая половина твоей фразы так умна,
что хоть бы
не влюбленному ее сказать: она показывает уменье пользоваться настоящим; а вторая, извини, никуда
не годится. «
Не хочу знать,
что будет впереди», то есть
не хочу думать о том,
что было вчера и
что есть сегодня;
не стану ни соображать, ни размышлять,
не приготовлюсь к тому,
не остерегусь этого, так, куда ветер подует! Помилуй,
на что это похоже?
— Ну, в твоих пяти словах все есть,
чего в жизни
не бывает или
не должно быть. С каким восторгом твоя тетка бросилась бы тебе
на шею! В самом деле, тут и истинные друзья, тогда как есть просто друзья, и чаша, тогда как пьют из бокалов или стаканов, и объятия при разлуке, когда нет разлуки. Ох, Александр!
Тот бросился вон и подал,
что ему вздумалось. Адуев остался очень доволен. Он
не дожидался четвертого блюда и побежал
на набережную Невы. Там ожидала его лодка и два гребца.
Как они принялись работать, как стали привскакивать
на своих местах! куда девалась усталость? откуда взялась сила? Весла так и затрепетали по воде. Лодка —
что скользнет, то саженей трех как
не бывало. Махнули раз десяток — корма уже описала дугу, лодка грациозно подъехала и наклонилась у самого берега. Александр и Наденька издали улыбались и
не сводили друг с друга глаз. Адуев ступил одной ногой в воду вместо берега. Наденька засмеялась.
Нет! я сама занималась ее воспитанием, строго смотрю, от себя ни
на шаг, и могу сказать,
что Наденька чувствует это: от меня тайком и мысли никакой
не допустит.
И ничего
не сказали или почти ничего, так кое-что, о
чем уж говорили десять раз прежде. Обыкновенно
что: мечты, небо, звезды, симпатия, счастье. Разговор больше происходил
на языке взглядов, улыбок и междометий. Книга валялась
на траве.
Он взял ее за руку — она
не отняла и руки; он пожал руку: рука отвечала
на пожатие. Так стояли они молча, а
что чувствовали!
«Таких людей
не бывает! — подумал огорченный и изумленный Александр, — как
не бывает? да ведь герой-то я сам. Неужели мне изображать этих пошлых героев, которые встречаются
на каждом шагу, мыслят и чувствуют, как толпа, делают,
что все делают, — эти жалкие лица вседневных мелких трагедий и комедий,
не отмеченные особой печатью… унизится ли искусство до того?..»
Справедливость требует сказать,
что она иногда
на вздохи и стихи отвечала зевотой. И
не мудрено: сердце ее было занято, но ум оставался празден. Александр
не позаботился дать ему пищи. Год, назначенный Наденькою для испытания, проходил. Она жила с матерью опять
на той же даче. Александр заговаривал о ее обещании, просил позволения поговорить с матерью. Наденька отложила было до переезда в город, но Александр настаивал.
Александр
не уснул целую ночь,
не ходил в должность. В голове у него вертелся завтрашний день; он все придумывал, как говорить с Марьей Михайловной, сочинил было речь, приготовился, но едва вспомнил,
что дело идет о Наденькиной руке, растерялся в мечтах и опять все забыл. Так он приехал вечером
на дачу,
не приготовившись ни в
чем; да и
не нужно было: Наденька встретила его, по обыкновению, в саду, но с оттенком легкой задумчивости в глазах и без улыбки, а как-то рассеянно.
Александр, несмотря
на приглашение Марьи Михайловны — сесть поближе, сел в угол и стал смотреть в книгу,
что было очень
не светски, неловко, неуместно. Наденька стала за креслом матери, с любопытством смотрела
на графа и слушала,
что и как он говорит: он был для нее новостью.
И все пропало; слышен был только лошадиный топот, да пыль облаком поднялась с дороги. Александр остался с Любецкой. Он молча смотрел
на нее, как будто спрашивал глазами: «
Что это значит?» Та
не заставила долго ждать ответа.
Я опять: «
Что это, Наденька, здоров ли Александр Федорыч!» — «
Не знаю, говорит, maman, мне почем знать?» — «Пошлем-ка узнать,
что с ним?» Пошлем да пошлем, да так вот и послали: я-то забыла, понадеялась
на нее, а она у меня ветер.