Неточные совпадения
Часто, в хлопотах, она откроет рот, чтоб приказать что-нибудь, и вдруг остановится на полуслове, голос ей изменит, она отвернется в сторону и оботрет,
если успеет, слезу, а
не успеет, так уронит ее в чемодан, в который сама укладывала Сашенькино белье.
— Матушка, Аграфена Ивановна! — повторил он, — будет ли Прошка любить вас так, как я? Поглядите, какой он озорник: ни одной женщине проходу
не даст. А я-то! э-эх! Вы у меня, что синь-порох в глазу!
Если б
не барская воля, так… эх!..
— Уж
если, Аграфена Ивановна, случай такой придет — лукавый ведь силен, — так лучше Гришку посадите тут: по крайности малый смирный, работящий,
не зубоскал…
— Так вот что! — проговорила она, наконец, уныло. — Ну, мой друг, бог с тобой! поезжай, уж
если тебя так тянет отсюда: я
не удерживаю! По крайней мере
не скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь.
Если же там какая-нибудь станет до свадьбы добираться — боже сохрани!
не моги и подумать!
Как бы удивило всех,
если б его вдруг
не было где-нибудь на обеде или вечере!
И обед
не в обед. Тогда уж к нему даже кого-нибудь и отправят депутатом проведать, что с ним,
не заболел ли,
не уехал ли? И
если он болен, то и родного
не порадуют таким участьем.
Конечно, это глупо; но
если дело уже сделано и племянник в Петербурге, без помощи, без знакомых, даже без рекомендательных писем, молодой, без всякой опытности… вправе ли он оставить его на произвол судьбы, бросить в толпе, без наставлений, без совета, и
если с ним случится что-нибудь недоброе —
не будет ли он отвечать перед совестью?..
— Комната превеселенькая, — начал Петр Иваныч, — окнами немного в стену приходится, да ведь ты
не станешь все у окна сидеть;
если дома, так займешься чем-нибудь, а в окна зевать некогда.
— Да, порядочно; сбываем больше во внутренние губернии на ярмарки. Последние два года — хоть куда!
Если б еще этак лет пять, так и того… Один компанион, правда,
не очень надежен — все мотает, да я умею держать его в руках. Ну, до свидания. Ты теперь посмотри город, пофлянируй, пообедай где-нибудь, а вечером приходи ко мне пить чай, я дома буду, — тогда поговорим. Эй, Василий! ты покажешь им комнату и поможешь там устроиться.
Если, наконец, встретятся незнакомые, еще
не видавшие друг друга, то вдруг лица обоих превращаются в знаки вопроса; они остановятся и оборотятся назад раза два, а пришедши домой, опишут и костюм и походку нового лица, и пойдут толки и догадки, и кто, и откуда, и зачем.
Куда! на него едва глядят, морщатся, извиняются занятиями;
если есть дело, так назначают такой час, когда
не обедают и
не ужинают, а адмиральского часу вовсе
не знают — ни водки, ни закуски.
А там, у нас, входи смело;
если отобедали, так опять для гостя станут обедать; самовар утром и вечером
не сходит со стола, а колокольчиков и в магазинах нет.
— Жить? то есть
если ты разумеешь под этим есть, пить и спать, так
не стоило труда ездить так далеко: тебе так
не удастся ни поесть, ни поспать здесь, как там, у себя; а
если ты думал что-нибудь другое, так объяснись…
— Может быть, я в состоянии что-нибудь сделать,
если вы
не оставите меня вашими советами и опытностью…
Впрочем,
не думай, чтоб я тебе отказывал: нет,
если придется так, что другого средства
не будет, так ты, нечего делать, обратись ко мне…
— Что ж!
если есть способности, так он пойдет здесь… ведь и вы
не с большего начали, а вот, слава богу…
— Потому что в этом поступке разума, то есть смысла, нет, или, говоря словами твоего профессора, сознание
не побуждает меня к этому; вот
если б ты был женщина — так другое дело: там это делается без смысла, по другому побуждению.
— У меня
не просится и
не требует, да
если б и просилось, так я бы воздержался — и тебе тоже советую.
Он думает и чувствует по-земному, полагает, что
если мы живем на земле, так и
не надо улетать с нее на небо, где нас теперь пока
не спрашивают, а заниматься человеческими делами, к которым мы призваны.
— Боже сохрани! Искусство само по себе, ремесло само по себе, а творчество может быть и в том и в другом, так же точно, как и
не быть.
Если нет его, так ремесленник так и называется ремесленник, а
не творец, и поэт без творчества уж
не поэт, а сочинитель… Да разве вам об этом
не читали в университете? Чему же вы там учились?..
— Нет,
не нужно;
если понадобится, ты и сам покажешь, а может быть, и
не понадобится. Подари-ка ты мне свои проекты и сочинения!..
— Держи карман! Я его знаю: за ним пропадает моих сто рублей с тех пор, как я там служил. Он у всех берет. Теперь,
если попросит, ты скажи ему, что я прошу его вспомнить мой должок — отстанет! а к столоначальнику
не ходи.
— Перед мужем все обнаружится, а то,
если рассуждать по-твоему, вслух, так, пожалуй, многие и век в девках просидят. Есть дуры, что прежде времени обнаруживают то, что следовало бы прятать да подавлять, ну, зато после слезы да слезы:
не расчет!
—
Не способен рассчитывать, то есть размышлять. Велика фигура — человек с сильными чувствами, с огромными страстями! Мало ли какие есть темпераменты? Восторги, экзальтация: тут человек всего менее похож на человека, и хвастаться нечем. Надо спросить, умеет ли он управлять чувствами;
если умеет, то и человек…
— Так что ж ты таким полководцем смотришь?
Если нет, так
не мешай мне, а вот лучше сядь да напиши в Москву, к купцу Дубасову, о скорейшей высылке остальных денег. Прочти его письмо: где оно? вот.
— «Заплачу́! — сказал он, — заплачу́». Это будет четвертая глупость. Тебе, я вижу, хочется рассказать о своем счастии. Ну, нечего делать.
Если уж дяди обречены принимать участие во всяком вздоре своих племянников, так и быть, я даю тебе четверть часа: сиди смирно,
не сделай какой-нибудь пятой глупости и рассказывай, а потом, после этой новой глупости, уходи: мне некогда. Ну… ты счастлив… так что же? рассказывай же поскорее.
—
Если и так, дядюшка, то эти вещи
не рассказываются, — с скромной улыбкой заметил Александр.
— До сих пор, слава богу, нет, а может случиться,
если бросишь дело; любовь тоже требует денег: тут и лишнее щегольство и разные другие траты… Ох, эта мне любовь в двадцать лет! вот уж презренная, так презренная, никуда
не годится!
— Почему же нет? разве я
не человек, или разве мне восемьдесят лет? Только
если я люблю, то люблю разумно, помню себя,
не бью и
не опрокидываю ничего.
— Но
если я влюблен в девушку и есть возможность жениться, так, по-вашему,
не нужно…
Услышишь о свадьбе, пойдешь посмотреть — и что же? видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка, которое ожидало только волшебного прикосновения любви, чтобы развернуться в пышный цветок, и вдруг ее отрывают от кукол, от няни, от детских игр, от танцев, и слава богу,
если только от этого; а часто
не заглянут в ее сердце, которое, может быть,
не принадлежит уже ей.
— До этого
не надо допускать; а
если б и случился такой грех, так можно поискуснее расхолодить.
«Ах!
если б можно было ходить пешком по воде! — думал Александр, — изобретают всякий вздор, а вот этого
не изобретут!»
Но
если кто пристально вглядывался в ее черты, тот долго
не сводил с нее глаз.
— Вот чем бы я вызвала вас,
если б вы
не пришли еще минуту, — сказала она. — Садитесь, теперь maman уж
не придет: она боится сырости. Мне так много, так много надо сказать вам… ах!
«Нет, — говорил он сам с собой, — нет, этого быть
не может! дядя
не знал такого счастья, оттого он так строг и недоверчив к людям. Бедный! мне жаль его холодного, черствого сердца: оно
не знало упоения любви, вот отчего это желчное гонение на жизнь. Бог его простит!
Если б он видел мое блаженство, и он
не наложил бы на него руки,
не оскорбил бы нечистым сомнением. Мне жаль его…»
Дело, кажется, естественное,
если глядеть на него простым глазом; но Александр смотрел в увеличительное стекло и видел многое… многое… чего простым глазом
не усмотришь.
Ему, как всякому влюбленному, вдруг пришло в голову и то: «Ну,
если она
не виновата? может быть, в самом деле она равнодушна к графу.
— Что ж за горе,
если оно медного гроша
не стоит, как иногда твое?..
— Да,
если б ты
не был жалок.
— И теперь посоветую; остерегаться
не мешает:
если окажется негодяй —
не обманешься, а порядочный человек — приятно ошибешься.
— Вот хоть мы с тобой — чем
не порядочные? Граф,
если уж о нем зашла речь, тоже порядочный человек; да мало ли? У всех есть что-нибудь дурное… а
не все дурно и
не все дурны.
— Изволь, я к твоим услугам; скажи только, что нужно… я даже готов деньгами…
если только
не на пустяки…
Никто
не пойдет, а
если наконец найдется какой-нибудь сумасшедший, так все напрасно: граф
не станет драться; я его знаю.
— Оставить счастье в его руках, оставить его гордым обладателем… о! может ли остановить меня какая-нибудь угроза? Вы
не знаете моих мучений! вы
не любили никогда,
если думали помешать мне этой холодной моралью… в ваших жилах течет молоко, а
не кровь…
Я
не понимаю этой глупости, которую, правду сказать, большая часть любовников делают от сотворения мира до наших времен: сердиться на соперника! может ли быть что-нибудь бессмысленней — стереть его с лица земли! за что? за то, что он понравился! как будто он виноват и как будто от этого дела пойдут лучше,
если мы его накажем!
Нет, здесь, — продолжал он, как будто сам с собой, — чтоб быть счастливым с женщиной, то есть
не по-твоему, как сумасшедшие, а разумно, — надо много условий… надо уметь образовать из девушки женщину по обдуманному плану, по методе,
если хочешь, чтоб она поняла и исполнила свое назначение.
Лизавета Александровна вдруг покраснела. Она
не могла внутренно
не согласиться с племянником, что чувство без всякого проявления как-то подозрительно, что, может быть, его и нет, что
если б было, оно бы прорвалось наружу, что, кроме самой любви, обстановка ее заключает в себе неизъяснимую прелесть.
Лизавета Александровна чувствовала его умственное превосходство над всем окружающим и терзалась этим. «
Если б он
не был так умен, — думала она, — я была бы спасена…» Он поклоняется положительным целям — это ясно, и требует, чтоб и жена жила
не мечтательною жизнию.