Неточные совпадения
Часто, в хлопотах, она откроет рот, чтоб приказать что-нибудь,
и вдруг остановится на полуслове, голос ей изменит, она отвернется в сторону
и оботрет,
если успеет, слезу, а не успеет, так уронит ее в чемодан, в который сама укладывала Сашенькино белье.
— Так вот что! — проговорила она, наконец, уныло. — Ну, мой друг, бог с тобой! поезжай, уж
если тебя так тянет отсюда: я не удерживаю! По крайней мере не скажешь, что мать заедает твою молодость
и жизнь.
Пока во мне останется хоть капелька крови, пока не высохли слезы в глазах
и бог терпит грехам моим, я ползком дотащусь,
если не хватит сил дойти, до церковного порога; последний вздох отдам, последнюю слезу выплачу за тебя, моего друга.
Если же там какая-нибудь станет до свадьбы добираться — боже сохрани! не моги
и подумать!
— Перестань, перестань, Саша, — заговорила она торопливо, — что ты это накликаешь на свою голову! Нет, нет! что бы ни было,
если случится этакой грех, пусть я одна страдаю. Ты молод, только что начинаешь жить, будут у тебя
и друзья, женишься — молодая жена заменит тебе
и мать,
и все… Нет! Пусть благословит тебя бог, как я тебя благословляю.
И обед не в обед. Тогда уж к нему даже кого-нибудь
и отправят депутатом проведать, что с ним, не заболел ли, не уехал ли?
И если он болен, то
и родного не порадуют таким участьем.
Конечно, это глупо; но
если дело уже сделано
и племянник в Петербурге, без помощи, без знакомых, даже без рекомендательных писем, молодой, без всякой опытности… вправе ли он оставить его на произвол судьбы, бросить в толпе, без наставлений, без совета,
и если с ним случится что-нибудь недоброе — не будет ли он отвечать перед совестью?..
— Василий! — сказал он, — когда придет мой племянник, то не отказывай. Да поди узнай, занята ли здесь вверху комната, что отдавалась недавно,
и если не занята, так скажи, что я оставляю ее за собой. А! это гостинцы! Ну что мы станем с ними делать?
— Да, порядочно; сбываем больше во внутренние губернии на ярмарки. Последние два года — хоть куда!
Если б еще этак лет пять, так
и того… Один компанион, правда, не очень надежен — все мотает, да я умею держать его в руках. Ну, до свидания. Ты теперь посмотри город, пофлянируй, пообедай где-нибудь, а вечером приходи ко мне пить чай, я дома буду, — тогда поговорим. Эй, Василий! ты покажешь им комнату
и поможешь там устроиться.
Если, наконец, встретятся незнакомые, еще не видавшие друг друга, то вдруг лица обоих превращаются в знаки вопроса; они остановятся
и оборотятся назад раза два, а пришедши домой, опишут
и костюм
и походку нового лица,
и пойдут толки
и догадки,
и кто,
и откуда,
и зачем.
Куда! на него едва глядят, морщатся, извиняются занятиями;
если есть дело, так назначают такой час, когда не обедают
и не ужинают, а адмиральского часу вовсе не знают — ни водки, ни закуски.
А там, у нас, входи смело;
если отобедали, так опять для гостя станут обедать; самовар утром
и вечером не сходит со стола, а колокольчиков
и в магазинах нет.
— Жить? то есть
если ты разумеешь под этим есть, пить
и спать, так не стоило труда ездить так далеко: тебе так не удастся ни поесть, ни поспать здесь, как там, у себя; а
если ты думал что-нибудь другое, так объяснись…
— Может быть, я в состоянии что-нибудь сделать,
если вы не оставите меня вашими советами
и опытностью…
— Хорошо,
если так. А у вас все еще по-старому: можно прийти в гости ночью
и сейчас ужин состряпают?
— Что ж!
если есть способности, так он пойдет здесь… ведь
и вы не с большего начали, а вот, слава богу…
— Знаю я эту святую любовь: в твои лета только увидят локон, башмак, подвязку, дотронутся до руки — так по всему телу
и побежит святая, возвышенная любовь, а дай-ка волю, так
и того… Твоя любовь, к сожалению, впереди; от этого никак не уйдешь, а дело уйдет от тебя,
если не станешь им заниматься.
— У меня не просится
и не требует, да
если б
и просилось, так я бы воздержался —
и тебе тоже советую.
Он думает
и чувствует по-земному, полагает, что
если мы живем на земле, так
и не надо улетать с нее на небо, где нас теперь пока не спрашивают, а заниматься человеческими делами, к которым мы призваны.
— Что ж ты перестал играть на своих струнах? ну, милый,
и подлинно глупа твоя Софья,
если сделает такую штуку; надеюсь, у нее есть мать или кто-нибудь, кто бы мог остановить ее?
— Боже сохрани! Искусство само по себе, ремесло само по себе, а творчество может быть
и в том
и в другом, так же точно, как
и не быть.
Если нет его, так ремесленник так
и называется ремесленник, а не творец,
и поэт без творчества уж не поэт, а сочинитель… Да разве вам об этом не читали в университете? Чему же вы там учились?..
— Луна непременно: без нее никак нельзя!
Если у тебя тут есть мечта
и дева — ты погиб: я отступаюсь от тебя.
— Ни худо, ни хорошо! — сказал он, окончив. — Впрочем, другие начинали
и хуже; попробуй, пиши, занимайся,
если есть охота; может быть,
и обнаружится талант; тогда другое дело.
— Нет, не нужно;
если понадобится, ты
и сам покажешь, а может быть,
и не понадобится. Подари-ка ты мне свои проекты
и сочинения!..
— Перед мужем все обнаружится, а то,
если рассуждать по-твоему, вслух, так, пожалуй, многие
и век в девках просидят. Есть дуры, что прежде времени обнаруживают то, что следовало бы прятать да подавлять, ну, зато после слезы да слезы: не расчет!
— Не способен рассчитывать, то есть размышлять. Велика фигура — человек с сильными чувствами, с огромными страстями! Мало ли какие есть темпераменты? Восторги, экзальтация: тут человек всего менее похож на человека,
и хвастаться нечем. Надо спросить, умеет ли он управлять чувствами;
если умеет, то
и человек…
— «Заплачу́! — сказал он, — заплачу́». Это будет четвертая глупость. Тебе, я вижу, хочется рассказать о своем счастии. Ну, нечего делать.
Если уж дяди обречены принимать участие во всяком вздоре своих племянников, так
и быть, я даю тебе четверть часа: сиди смирно, не сделай какой-нибудь пятой глупости
и рассказывай, а потом, после этой новой глупости, уходи: мне некогда. Ну… ты счастлив… так что же? рассказывай же поскорее.
— До сих пор, слава богу, нет, а может случиться,
если бросишь дело; любовь тоже требует денег: тут
и лишнее щегольство
и разные другие траты… Ох, эта мне любовь в двадцать лет! вот уж презренная, так презренная, никуда не годится!
— Почему же нет? разве я не человек, или разве мне восемьдесят лет? Только
если я люблю, то люблю разумно, помню себя, не бью
и не опрокидываю ничего.
— Но
если я влюблен в девушку
и есть возможность жениться, так, по-вашему, не нужно…
И если отыщешь такую женщину, она непременно должна нравиться тебе постоянно, потому что отвечает твоим желаниям.
Услышишь о свадьбе, пойдешь посмотреть —
и что же? видишь прекрасное, нежное существо, почти ребенка, которое ожидало только волшебного прикосновения любви, чтобы развернуться в пышный цветок,
и вдруг ее отрывают от кукол, от няни, от детских игр, от танцев,
и слава богу,
если только от этого; а часто не заглянут в ее сердце, которое, может быть, не принадлежит уже ей.
Если б мы жили среди полей
и лесов дремучих — так, а то жени вот этакого молодца, как ты, — много будет проку! в первый год с ума сойдет, а там
и пойдет заглядывать за кулисы или даст в соперницы жене ее же горничную, потому что права-то природы, о которых ты толкуешь, требуют перемены, новостей — славный порядок! а там
и жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды да маскарады
и сделает тебе того… а без состояния так еще хуже! есть, говорит, нечего!
— До этого не надо допускать; а
если б
и случился такой грех, так можно поискуснее расхолодить.
«Нет, — говорил он сам с собой, — нет, этого быть не может! дядя не знал такого счастья, оттого он так строг
и недоверчив к людям. Бедный! мне жаль его холодного, черствого сердца: оно не знало упоения любви, вот отчего это желчное гонение на жизнь. Бог его простит!
Если б он видел мое блаженство,
и он не наложил бы на него руки, не оскорбил бы нечистым сомнением. Мне жаль его…»
Ведь вы знаете, она у меня такая живая — вскочит, запоет да побежит или скажет: «Приедет,
если захочет!» — такая резвушка! я
и думаю — приедет.
Дело, кажется, естественное,
если глядеть на него простым глазом; но Александр смотрел в увеличительное стекло
и видел многое… многое… чего простым глазом не усмотришь.
Ему, как всякому влюбленному, вдруг пришло в голову
и то: «Ну,
если она не виновата? может быть, в самом деле она равнодушна к графу.
—
И теперь посоветую; остерегаться не мешает:
если окажется негодяй — не обманешься, а порядочный человек — приятно ошибешься.
— Вот хоть мы с тобой — чем не порядочные? Граф,
если уж о нем зашла речь, тоже порядочный человек; да мало ли? У всех есть что-нибудь дурное… а не все дурно
и не все дурны.
Я не понимаю этой глупости, которую, правду сказать, большая часть любовников делают от сотворения мира до наших времен: сердиться на соперника! может ли быть что-нибудь бессмысленней — стереть его с лица земли! за что? за то, что он понравился! как будто он виноват
и как будто от этого дела пойдут лучше,
если мы его накажем!
— Видишь ли? сам во всем кругом виноват, — примолвил Петр Иваныч, выслушав
и сморщившись, — сколько глупостей наделано! Эх, Александр, принесла тебя сюда нелегкая! стоило за этим ездить! Ты бы мог все это проделать там, у себя, на озере, с теткой. Ну, как можно так ребячиться, делать сцены… беситься? фи! Кто нынче это делает? Что,
если твоя… как ее? Юлия… расскажет все графу? Да нет, этого опасаться нечего, слава богу! Она, верно, так умна, что на вопрос его о ваших отношениях сказала…
Вот ты жениться хотел: хорош был бы муж,
если б стал делать сцены жене, а соперникам показывать дубину —
и был бы того…
— Да мог ли бы я хитрить,
если б
и умел?
— Ну, так вот
и страдай,
если тебе сладко, — сказал он.
Нет, здесь, — продолжал он, как будто сам с собой, — чтоб быть счастливым с женщиной, то есть не по-твоему, как сумасшедшие, а разумно, — надо много условий… надо уметь образовать из девушки женщину по обдуманному плану, по методе,
если хочешь, чтоб она поняла
и исполнила свое назначение.
—
Если б мне осталось утешение, — продолжал он, — что я потерял ее по обстоятельствам,
если б неволя принудила ее… пусть бы даже умерла —
и тогда легче было бы перенести… а то нет, нет… другой! это ужасно, невыносимо!
И нет средств вырвать ее у похитителя: вы обезоружили меня… что мне делать? научите же! Мне душно, больно… тоска, мука! я умру… застрелюсь…
Лизавета Александровна вдруг покраснела. Она не могла внутренно не согласиться с племянником, что чувство без всякого проявления как-то подозрительно, что, может быть, его
и нет, что
если б было, оно бы прорвалось наружу, что, кроме самой любви, обстановка ее заключает в себе неизъяснимую прелесть.
Если б он еще был груб, неотесан, бездушен, тяжелоумен, один из тех мужей, которым имя легион, которых так безгрешно, так нужно, так отрадно обманывать, для их
и своего счастья, которые, кажется, для того
и созданы, чтоб женщина искала вокруг себя
и любила диаметрально противоположное им, — тогда другое дело: она, может быть, поступила бы, как поступает большая часть жен в таком случае.
Лизавета Александровна чувствовала его умственное превосходство над всем окружающим
и терзалась этим. «
Если б он не был так умен, — думала она, — я была бы спасена…» Он поклоняется положительным целям — это ясно,
и требует, чтоб
и жена жила не мечтательною жизнию.