Неточные совпадения
— Так вот что! — проговорила она, наконец, уныло. — Ну, мой
друг, бог с тобой! поезжай, уж если тебя так тянет отсюда:
я не удерживаю! По крайней мере не скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь.
Пока во
мне останется хоть капелька крови, пока не высохли слезы в глазах и бог терпит грехам моим,
я ползком дотащусь, если не хватит сил дойти, до церковного порога; последний вздох отдам, последнюю слезу выплачу за тебя, моего
друга.
Вишь, нынче какая память у
меня… да! блюди посты, мой
друг: это великое дело!
— Ну, ну,
друг мой, успокойся! ведь
я так только. Послужи, воротись сюда, и тогда что бог даст; невесты не уйдут! Коли не забудешь, так и того… Ну, а…
— Перестань, перестань, Саша, — заговорила она торопливо, — что ты это накликаешь на свою голову! Нет, нет! что бы ни было, если случится этакой грех, пусть
я одна страдаю. Ты молод, только что начинаешь жить, будут у тебя и
друзья, женишься — молодая жена заменит тебе и мать, и все… Нет! Пусть благословит тебя бог, как
я тебя благословляю.
— Прощай, прощай, мой
друг! — слышалось среди рыданий, — увижу ли
я тебя?..
— О, как вы
меня мало знаете!
я ворочусь, поверьте, и никогда
другая…
Впрочем, когда
я дома обедаю, то милости прошу и тебя, а в
другие дни — здесь молодые люди обыкновенно обедают в трактире, но
я советую тебе посылать за своим обедом: дома и покойнее и не рискуешь столкнуться бог знает с кем.
Впрочем, не думай, чтоб
я тебе отказывал: нет, если придется так, что
другого средства не будет, так ты, нечего делать, обратись ко
мне…
— Очень. Время проходит, а ты до сих пор
мне еще и не помянул о своих намерениях: хочешь ли ты служить, избрал ли
другое занятие — ни слова! а все оттого, что у тебя Софья да знаки на уме. Вот ты, кажется, к ней письмо пишешь? Так?
— А вот тут лежало письмо, к
другу, должно быть. Извини,
мне хотелось взглянуть, как ты пишешь.
— Потому что в этом поступке разума, то есть смысла, нет, или, говоря словами твоего профессора, сознание не побуждает
меня к этому; вот если б ты был женщина — так
другое дело: там это делается без смысла, по
другому побуждению.
— Пиши, пиши: «Но мы начинаем привыкать
друг к
другу. Он даже говорит, что можно и совсем обойтись без любви. Он не сидит со
мной, обнявшись, с утра до вечера, потому что это вовсе не нужно, да ему и некогда». «Враг искренних излияний», — это можно оставить: это хорошо. Написал?
— Как можно послать такое письмо? — сказал Александр, — «пиши пореже» — написать это человеку, который нарочно за сто шестьдесят верст приехал, чтобы сказать последнее прости! «Советую то,
другое, третье»… он не глупее
меня: он вышел вторым кандидатом.
—
Я ищу
другого письма… к Софье.
— Что вы, дядюшка! да этот проект был представлен одному значительному лицу, любителю просвещения; за это однажды он пригласил
меня с ректором обедать. Вот начало
другого проекта.
— Отобедай у
меня дважды, да только не дописывай
другого проекта.
— Как иногда в
других — и в математике, и в часовщике, и в нашем брате, заводчике. Ньютон, Гутенберг, Ватт так же были одарены высшей силой, как и Шекспир, Дант и прочие. Доведи-ка
я каким-нибудь процессом нашу парголовскую глину до того, чтобы из нее выходил фарфор лучше саксонского или севрского, так ты думаешь, что тут не было бы присутствия высшей силы?
— Нет, о чем-то
другом; он
мне сказывал, да
я забыл… ах, да: о картофельной патоке.
— Мудрено! с Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами. Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Это удивляет тебя, а еще писатель! Вот теперь и будешь прыгать и скакать дня три, как помешанный, вешаться всем на шею — только, ради бога, не
мне.
Я тебе советовал бы запереться на это время в своей комнате, выпустить там весь этот пар и проделать все проделки с Евсеем, чтобы никто не видал. Потом немного одумаешься, будешь добиваться уж
другого, поцелуя например…
— До сих пор, слава богу, нет, а может случиться, если бросишь дело; любовь тоже требует денег: тут и лишнее щегольство и разные
другие траты… Ох, эта
мне любовь в двадцать лет! вот уж презренная, так презренная, никуда не годится!
— «
Я, говорит, женат, — продолжал он, — у
меня, говорит, уж трое детей, помогите, не могу прокормиться,
я беден…» беден! какая мерзость! нет,
я надеюсь, что ты не попадешь ни в ту, ни в
другую категорию.
— А зато, когда настанет, — перебил дядя, — так подумаешь — и горе пройдет, как проходило тогда-то и тогда-то, и со
мной, и с тем, и с
другим. Надеюсь, это не дурно и стоит обратить на это внимание; тогда и терзаться не станешь, когда разглядишь переменчивость всех шансов в жизни; будешь хладнокровен и покоен, сколько может быть покоен человек.
— А
я думал, вы прощаетесь перед свадьбой с истинными
друзьями, которых душевно любите, с которыми за чашей помянете в последний раз веселую юность и, может быть, при разлуке крепко прижмете их к сердцу.
В походке, взгляде, во всем обращении Александра было что-то торжественное, таинственное. Он вел себя с
другими, как богатый капиталист на бирже с мелкими купцами, скромно и с достоинством, думая про себя: «Жалкие! кто из вас обладает таким сокровищем, как
я? кто так умеет чувствовать? чья могучая душа…» — и проч.
— Нет! — говорил он, — кончите эту пытку сегодня; сомнения, одно
другого чернее, волнуют мой ум, рвут на части сердце.
Я измучился;
я думаю, у
меня лопнет грудь от напряжения…
мне нечем увериться в своих подозрениях; вы должны решить все сами; иначе
я никогда не успокоюсь.
—
Мне уж советовали и
другие, но никакие доктора и оподельдоки не помогут: мой недуг не физический…
— Прошу покорно! сам,
я думаю, наужинался, а
другой не ужинай!
— Да так. Ведь страсть значит, когда чувство, влечение, привязанность или что-нибудь такое — достигло до той степени, где уж перестает действовать рассудок? Ну что ж тут благородного?
я не понимаю; одно сумасшествие — это не по-человечески. Да и зачем ты берешь одну только сторону медали?
я говорю про любовь — ты возьми и
другую и увидишь, что любовь не дурная вещь. Вспомни-ка счастливые минуты: ты
мне уши прожужжал…
— Если б
мне осталось утешение, — продолжал он, — что
я потерял ее по обстоятельствам, если б неволя принудила ее… пусть бы даже умерла — и тогда легче было бы перенести… а то нет, нет…
другой! это ужасно, невыносимо! И нет средств вырвать ее у похитителя: вы обезоружили
меня… что
мне делать? научите же!
Мне душно, больно… тоска, мука!
я умру… застрелюсь…
— Какой? — отвечал Александр, —
я бы потребовал от нее первенства в ее сердце. Любимая женщина не должна замечать, видеть
других мужчин, кроме
меня; все они должны казаться ей невыносимы.
Я один выше, прекраснее, — тут он выпрямился, — лучше, благороднее всех. Каждый миг, прожитый не со
мной, для нее потерянный миг. В моих глазах, в моих разговорах должна она почерпать блаженство и не знать
другого…
— у Грибоедова: «Но что теперь во
мне кипит, волнует, бесит („Горе от ума“, действие третье, явление 1)] Слушайте же: вы знаете,
я имел
друга, которого не видал несколько лет, но для которого у
меня всегда оставался уголок в сердце.
Дядюшка, в начале моего приезда сюда, принудил
меня написать к нему странное письмо, в котором заключались его любимые правила и образ мыслей; но
я то изорвал и послал
другое, стало быть, меняться моему приятелю было не от чего.
«Давно ли ты здесь?» Удивился, что мы до сих пор не встретились, слегка спросил, что
я делаю, где служу, долгом счел уведомить, что он имеет прекрасное место, доволен и службой, и начальниками, и товарищами, и… всеми людьми, и своей судьбой… потом сказал, что ему некогда, что он торопится на званый обед — слышите, ma tante? при свидании, после долгой разлуки, с
другом, он не мог отложить обеда…
Он сунул
мне в руку адрес, сказал, что вечером на
другой день ожидает
меня к себе — и исчез.
«А что? — вдруг перебил он с испугом, — верно, обокрали?» Он думал, что
я говорю про лакеев;
другого горя он не знает, как дядюшка: до чего может окаменеть человек!
— Вот уж и нагоняй! Ты объясни ему поласковее, чего можно требовать и ожидать от нынешних
друзей; скажи, что
друг не так виноват, как он думает… Да
мне ли учить тебя? ты такой умный… так хорошо хитришь… — прибавила Лизавета Александровна.
—
Я слышал, Александр, что
друг твой поступил с тобой как-то коварно?
— Скажи же
мне, чего ты хотел от своего
друга? жертвы, что ли, какой-нибудь: чтоб он на стену полез или кинулся из окошка? Как ты понимаешь дружбу, что она такое? — спросил Петр Иваныч.
— Целая семья животных! — перебил Александр. — Один расточает вам в глаза лесть, ласкает вас, а за глаза…
я слышал, что он говорит обо
мне.
Другой сегодня с вами рыдает о вашей обиде, а завтра зарыдает с вашим обидчиком; сегодня смеется с вами над
другим, а завтра с
другим над вами… гадко!
— Ну, так ты ничего не смыслишь. Пойдем дальше. Ты говоришь, что у тебя нет
друзей, а
я все думал, что у тебя их трое.
— Трое, — настойчиво повторил Петр Иваныч. — Первый, начнем по старшинству, этот один. Не видавшись несколько лет,
другой бы при встрече отвернулся от тебя, а он пригласил тебя к себе, и когда ты пришел с кислой миной, он с участием расспрашивал, не нужно ли тебе чего, стал предлагать тебе услуги, помощь, и
я уверен, что дал бы и денег — да! а в наш век об этот пробный камень споткнется не одно чувство… нет, ты познакомь
меня с ним: он,
я вижу, человек порядочный… а по-твоему, коварный.
— На свое место:
я еще не кончил! — холодно сказал Петр Иваныч. — Третьего и лучшего
друга, надеюсь, назовешь сам…
и быть снисходительным к слабостям
других. Это такое правило, без которого ни себе, ни
другим житья не будет. Вот и всё. Ну,
я пойду уснуть.
Весны пора прекрасная минула,
Исчез навек волшебный миг любви,
Она в груди могильным сном уснула
И пламенем не пробежит в крови!
На алтаре ее осиротелом
Давно
другой кумир воздвигнул
я,
Молюсь ему… но…
— Уж это в
другой раз
я помогаю тебе очищать квартиру, — сказал Петр Иваныч, — надеюсь, что на этот раз…
— Все еще не понимаешь! А затем, мой милый, что он сначала будет с ума сходить от ревности и досады, потом охладеет. Это у него скоро следует одно за
другим. Он самолюбив до глупости. Квартира тогда не понадобится, капитал останется цел, заводские дела пойдут своим чередом… ну, понимаешь? Уж это в пятый раз
я с ним играю шутку: прежде, бывало, когда был холостой и помоложе, сам, а не то кого-нибудь из приятелей подошлю.
— Э, полно! Порядочная женщина, разглядев дурака, перестанет им заниматься, особенно при свидетелях: самолюбие не позволит. Тут же около будет
другой, поумнее и покрасивее: она посовестится, скорей бросит. Вот для этого
я и выбрал тебя.
— Но Сурков, вероятно, там и не по средам бывает: в среду
я ему помешаю, а в
другие дни как?
Вот что, подумал
я сам про себя, свой-то человек: нет,
я вижу, родство не пустая вещь: стал ли бы ты так хлопотать для
другого?