Неточные совпадения
— Дай-то бог! лишь бы не Прошка. А кто-то в дураки с
вами станет играть?
— Матушка, Аграфена Ивановна! — повторил он, — будет ли Прошка любить
вас так, как я? Поглядите, какой он озорник: ни одной женщине проходу не
даст. А я-то! э-эх!
Вы у меня, что синь-порох в глазу! Если б не барская воля, так… эх!..
—
Дай бог
вам здоровья, Антон Иваныч, что не забываете нас! И подлинно сама не своя: такая пустота в голове, ничего не вижу! в горле совсем от слез перегорело. Прошу закусить:
вы и устали и, чай, проголодались.
— С
вами горя не чувствуешь, Антон Иваныч, — сказала Анна Павловна, — так умеете утешить;
дай бог
вам здоровья! Да выкушайте еще наливочки.
— Ну, пора, бог с
вами! — говорил Антон Иваныч, — полно, Анна Павловна,
вам мучить-то себя! А
вы садитесь, Александр Федорыч;
вам надо засветло добраться до Шишкова. Прощайте, прощайте,
дай бог
вам счастья, чинов, крестов, всего доброго и хорошего, всякого добра и имущества!!! Ну, с богом, трогай лошадей, да смотри там косогором-то легче поезжай! — прибавил он, обращаясь к ямщику.
— Не покажете ли
вы чего-нибудь из моих сочинений будущему моему начальнику, чтоб
дать понятие?
— О, это ужасно, ужасно, что
вы говорите, дядюшка! Сколько раз я
давал себе слово таить перед
вами то, что происходит в сердце.
— Я! опомнись, мать моя: ты спрятала и мне не
дала. «Вот, говорит, Александр Федорыч приедет, тогда и
вам дам». Какова?
Мы с Марьей Ивановной да с Наденькой были у него в манеже: я ведь,
вы знаете, сама за ней наблюдаю: уж кто лучше матери усмотрит за дочерью? я сама занималась воспитанием и не хвастаясь скажу:
дай бог всякому такую дочь!
— Это простуда; сохрани боже! не надо запускать,
вы так уходите себя… может воспаление сделаться; и никаких лекарств! Знаете что? возьмите-ка оподельдоку, да и трите на ночь грудь крепче, втирайте докрасна, а вместо чаю пейте траву, я
вам рецепт
дам.
— Когда
вам угодно. Впрочем… мы на той неделе переезжаем в город: мы
вам дадим знать тогда…
Вы не знаете, что такое страсть, до чего она доводит!
дай бог
вам и не узнать никогда!..
— Да хорошего ничего не скажешь. Сонин всегда
даст хороший совет, когда пройдет беда, а попробуйте обратиться в нужде… так он и отпустит без ужина домой, как лисица волка. Помните, как он юлил перед
вами, когда искал места чрез ваше посредство? А теперь послушайте, что говорит про
вас…
— Хорошо, вели
давать! Вот ты кстати напомнила об обеде. Сурков говорит, что ты, Александр, там почти каждый день обедаешь, что, говорит, оттого нынче у
вас и по пятницам не бывает, что будто
вы целые дни вдвоем проводите… черт знает, что врал тут, надоел; наконец я его выгнал. Так и вышло, что соврал. Нынче пятница, а вот ты налицо!
— Сорвалась! — сказал Костяков, глядя на удочку, — вишь, как червяка-то схватила: большой окунь должен быть. А
вы не умеете, сударыня: не
дали ему клюнуть хорошенько.
Дайте успокоиться этим волнениям; пусть мечты улягутся, пусть ум оцепенеет совсем, сердце окаменеет, глаза отвыкнут от слез, губы от улыбки — и тогда, через год, через два, я приду к
вам совсем готовый на всякое испытание; тогда не пробудите, как ни старайтесь, а теперь…
— Смотрите, Александр, — живо перебила тетка, —
вы в одну минуту изменились: у
вас слезы на глазах;
вы еще все те же; не притворяйтесь же, не удерживайте чувства,
дайте ему волю…
— Да; но
вы не
дали мне обмануться: я бы видел в измене Наденьки несчастную случайность и ожидал бы до тех пор, когда уж не нужно было бы любви, а
вы сейчас подоспели с теорией и показали мне, что это общий порядок, — и я, в двадцать пять лет, потерял доверенность к счастью и к жизни и состарелся душой. Дружбу
вы отвергали, называли и ее привычкой; называли себя, и то, вероятно, шутя, лучшим моим другом, потому разве, что успели доказать, что дружбы нет.
—
Дай бог
вам здоровья, Антон Иваныч, что любите нас.
— Спасибо
вам, Антон Иваныч: бог
вас наградит! А я другую ночь почти не сплю и людям не
даю спать: неравно приедет, а мы все дрыхнем — хорошо будет! Вчера и третьего дня до рощи пешком ходила, и нынче бы пошла, да старость проклятая одолевает. Ночью бессонница истомила. Садитесь-ка, Антон Иваныч. Да
вы все перемокли: не хотите ли выпить и позавтракать? Обедать-то, может быть, поздно придется: станем поджидать дорогого гостя.
— Ах!
вы, голубчик мой,
дай бог
вам здоровья!.. Да! вот было из ума вон: хотела
вам рассказать, да и забыла: думаю, думаю, что такое, так на языке и вертится; вот ведь, чего доброго, так бы и прошло. Да не позавтракать ли
вам прежде, или теперь рассказать?
— Он! он! — кричал Антон Иваныч, — вон и Евсей на козлах! Где же у
вас образ, хлеб-соль?
Дайте скорее! Что же я вынесу к нему на крыльцо? Как можно без хлеба и соли? примета есть… Что это у
вас за беспорядок! никто не подумал! Да что ж
вы сами-то, Анна Павловна, стоите, нейдете навстречу? Бегите скорее!..
— Да; судите сами: огурцы сорок копеек десяток, поросенок два рубля, а кушанье все кондитерское — и не наешься досыта. Как не похудеть! Не беспокойтесь, матушка, мы его поставим здесь на ноги, вылечим.
Вы велите-ка заготовить побольше настойки березовой; я
дам рецепт; мне от Прокофья Астафьича достался; да утром и вечером и
давайте по рюмке или по две, и перед обедом хорошо; можно со святой водой… у
вас есть?
— Зачем
вам самим? а я-то на что? похлопочу…
дайте мне.
— Нет, не все:
дайте честное слово, что
вы предадите вечному забвению мои глупости и перестанете колоть мне ими глаза.
— Ах! нужно, дядюшка: издержек множество. Если
вы можете
дать десять, пятнадцать тысяч…
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные
дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с
вами я // Купаюсь, милые друзья!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете
вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на
вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне
вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?