Неточные совпадения
—
Ты думаешь, там
тебе такое же житье
будет, как здесь?
Женился бы, послал бы бог
тебе деточек, а я бы нянчила их — и жил бы без горя, без забот, и прожил бы век свой мирно, тихо, никому бы не позавидовал; а там, может, и не
будет хорошо, может, и помянешь слова мои…
Здесь
ты один всему господин, а там, может
быть, всякий станет помыкать
тобой.
И
ты хочешь бежать от такой благодати, еще не знаешь куда, в омут, может
быть, прости господи…
Будешь ли
ты посещать храм божий?
будешь ли ходить по воскресеньям к обедне?
— Ну, я
тебя не неволю, — продолжала она, —
ты человек молодой: где
тебе быть так усердну к церкви божией, как нам, старикам?
Не тужи: у
тебя есть мать.
Ты будешь аккуратно получать от меня две тысячи пятьсот рублей в год.
— Перестань, перестань, Саша, — заговорила она торопливо, — что
ты это накликаешь на свою голову! Нет, нет! что бы ни
было, если случится этакой грех, пусть я одна страдаю.
Ты молод, только что начинаешь жить,
будут у
тебя и друзья, женишься — молодая жена заменит
тебе и мать, и все… Нет! Пусть благословит
тебя бог, как я
тебя благословляю.
— Мать твоя правду пишет, — сказал он, —
ты живой портрет покойного брата: я бы узнал
тебя на улице. Но
ты лучше его. Ну, я без церемонии
буду продолжать бриться, а
ты садись вот сюда — напротив, чтобы я мог видеть
тебя, и давай беседовать.
Надо приучаться
тебе с самого начала жить одному, без няньки; завести свое маленькое хозяйство, то
есть иметь дома свой стол, чай, словом свой угол, — un chez soi, как говорят французы.
— Да, порядочно; сбываем больше во внутренние губернии на ярмарки. Последние два года — хоть куда! Если б еще этак лет пять, так и того… Один компанион, правда, не очень надежен — все мотает, да я умею держать его в руках. Ну, до свидания.
Ты теперь посмотри город, пофлянируй, пообедай где-нибудь, а вечером приходи ко мне
пить чай, я дома
буду, — тогда поговорим. Эй, Василий!
ты покажешь им комнату и поможешь там устроиться.
Еще более взгрустнется провинциалу, как он войдет в один из этих домов, с письмом издалека. Он думает, вот отворятся ему широкие объятия, не
будут знать, как принять его, где посадить, как угостить; станут искусно выведывать, какое его любимое блюдо, как ему станет совестно от этих ласк, как он, под конец, бросит все церемонии, расцелует хозяина и хозяйку, станет говорить им
ты, как будто двадцать лет знакомы, все подопьют наливочки, может
быть, запоют хором песню…
— Я
был в креслах, куда ж
ты, на колени бы ко мне сел? — сказал Петр Иваныч, — вот завтра поди себе один.
— Нужды нет, все-таки оно не годится, на днях я завезу
тебя к своему портному; но это пустяки.
Есть о чем важнее поговорить. Скажи-ка, зачем
ты сюда приехал?
— Жить? то
есть если
ты разумеешь под этим
есть,
пить и спать, так не стоило труда ездить так далеко:
тебе так не удастся ни
поесть, ни поспать здесь, как там, у себя; а если
ты думал что-нибудь другое, так объяснись…
— Мать пишет, что она дала
тебе тысячу рублей: этого мало, — сказал Петр Иваныч. — Вот один мой знакомый недавно приехал сюда, ему тоже надоело в деревне; он хочет пользоваться жизнию, так тот привез пятьдесят тысяч и ежегодно
будет получать по стольку же. Он точно
будет пользоваться жизнию в Петербурге, а
ты — нет!
ты не за тем приехал.
— Почти так; это лучше сказано: тут
есть правда; только все еще нехорошо. Неужели
ты, как сбирался сюда, не задал себе этого вопроса: зачем я еду? Это
было бы не лишнее.
— Не в том дело;
ты, может
быть, вдесятеро умнее и лучше меня… да у
тебя, кажется, натура не такая, чтоб поддалась новому порядку; а тамошний порядок — ой, ой!
Ты, вон, изнежен и избалован матерью; где
тебе выдержать все, что я выдержал?
Ты, должно
быть, мечтатель, а мечтать здесь некогда; подобные нам ездят сюда дело делать.
— Дело, кажется, простое, — сказал дядя, — а они бог знает что заберут в голову… «разумно-деятельная толпа»!! Право, лучше бы
тебе остаться там. Прожил бы
ты век свой славно:
был бы там умнее всех, прослыл бы сочинителем и красноречивым человеком, верил бы в вечную и неизменную дружбу и любовь, в родство, счастье, женился бы и незаметно дожил бы до старости и в самом деле
был бы по-своему счастлив; а по-здешнему
ты счастлив не
будешь: здесь все эти понятия надо перевернуть вверх дном.
Ты прежде всего забудь эти священные да небесные чувства, а приглядывайся к делу так, проще, как оно
есть, право, лучше,
будешь и говорить проще.
Попробуем, может
быть, удастся что-нибудь из
тебя сделать.
Впрочем, не думай, чтоб я
тебе отказывал: нет, если придется так, что другого средства не
будет, так
ты, нечего делать, обратись ко мне…
— Так и
есть. И это
ты вез за тысячу пятьсот верст?
— А вот тут лежало письмо, к другу, должно
быть. Извини, мне хотелось взглянуть, как
ты пишешь.
— Потому что в этом поступке разума, то
есть смысла, нет, или, говоря словами твоего профессора, сознание не побуждает меня к этому; вот если б
ты был женщина — так другое дело: там это делается без смысла, по другому побуждению.
— Ну, вот
ты пишешь, что я очень добр и умен — может
быть, это и правда, может
быть, и нет; возьмем лучше середину, пиши: «Дядя мой не глуп и не зол, мне желает добра…»
Это мне, да и
тебе, вероятно, кажется дико, но он советует привыкнуть к этой мысли, отчего мы оба не
будем в дураках.
— Нужды нет,
ты все-таки пошли: может
быть, он поумнее станет: это наведет его на разные новые мысли; хоть вы кончили курс, а школа ваша только что начинается.
— Право, хорошо: с нынешней почтой
ты не успеешь написать к ней, а к будущей уж, верно, одумаешься, займешься службой:
тебе будет не до того, и, таким образом, сделаешь одной глупостью меньше.
— А что хочет. Да, я думаю, это полезно и ей. Ведь
ты не женишься на ней? Она подумает, что
ты ее забыл, забудет
тебя сама и меньше
будет краснеть перед будущим своим женихом, когда станет уверять его, что никого, кроме его, не любила.
— Я смотрю с настоящей — и
тебе тоже советую: в дураках не
будешь. С твоими понятиями жизнь хороша там, в провинции, где ее не ведают, — там и не люди живут, а ангелы: вот Заезжалов — святой человек, тетушка твоя — возвышенная, чувствительная душа, Софья, я думаю, такая же дура, как и тетушка, да еще…
— Что ж
ты перестал играть на своих струнах? ну, милый, и подлинно глупа твоя Софья, если сделает такую штуку; надеюсь, у нее
есть мать или кто-нибудь, кто бы мог остановить ее?
— Как
тебе заблагорассудится. Жениха своего она заставит подозревать бог знает что; пожалуй, еще и свадьба разойдется, а отчего? оттого, что вы там рвали вместе желтые цветы… Нет, так дела не делаются. Ну, так
ты по-русски писать можешь, — завтра поедем в департамент: я уж говорил о
тебе прежнему своему сослуживцу, начальнику отделения; он сказал, что
есть вакансия; терять времени нечего… Это что за кипу
ты вытащил?
— Нет, — отвечал дядя, — он не говорил, да мы лучше положимся на него; сами-то, видишь, затрудняемся в выборе, а он уж знает, куда определить.
Ты ему не говори о своем затруднении насчет выбора, да и о проектах тоже ни слова: пожалуй, еще обидится, что не доверяем ему, да пугнет порядком: он крутенек. Я бы
тебе не советовал говорить и о вещественных знаках здешним красавицам: они не поймут этого, где им понять! это для них слишком высоко: и я насилу вникнул, а они
будут гримасничать.
— Уверен ли
ты, что у
тебя есть талант? Без этого ведь
ты будешь чернорабочий в искусстве — что ж хорошего? Талант — другое дело: можно работать; много хорошего сделаешь, и притом это капитал — стоит твоих ста душ.
— Как иногда в других — и в математике, и в часовщике, и в нашем брате, заводчике. Ньютон, Гутенберг, Ватт так же
были одарены высшей силой, как и Шекспир, Дант и прочие. Доведи-ка я каким-нибудь процессом нашу парголовскую глину до того, чтобы из нее выходил фарфор лучше саксонского или севрского, так
ты думаешь, что тут не
было бы присутствия высшей силы?
— Луна непременно: без нее никак нельзя! Если у
тебя тут
есть мечта и дева —
ты погиб: я отступаюсь от
тебя.
— Нет, не нужно; если понадобится,
ты и сам покажешь, а может
быть, и не понадобится. Подари-ка
ты мне свои проекты и сочинения!..
— На, отнеси, Евсей, — сказал Петр Иваныч. — Ну, вот теперь у
тебя в комнате чисто и хорошо: пустяков нет; от
тебя будет зависеть наполнить ее сором или чем-нибудь дельным. Поедем на завод прогуляться, рассеяться, подышать свежим воздухом и посмотреть, как работают.
—
Тебе решительно улыбается фортуна, — говорил Петр Иваныч племяннику. — Я сначала целый год без жалованья служил, а
ты вдруг поступил на старший оклад; ведь это семьсот пятьдесят рублей, а с наградой тысяча
будет. Прекрасно на первый случай! Начальник отделения хвалит
тебя; только говорит, что
ты рассеян: то запятых не поставишь, то забудешь написать содержание бумаги. Пожалуйста, отвыкни: главное дело — обращай внимание на то, что у
тебя перед глазами, а не заносись вон куда.
«Наконец вот
тебе и литературное занятие, — написано
было в записке, — я вчера виделся с знакомым мне журналистом; он прислал
тебе для опыта работу».
Ты, Александр, должно
быть, в сорочке родился.
Я, наконец, начинаю надеяться, что из
тебя что-нибудь и выйдет: скоро, может
быть, не стану говорить
тебе, зачем
ты приезжал.
— Как так? В твои лета не ужинать, когда можно! Да
ты, я вижу, не шутя привыкаешь к здешнему порядку, даже уж слишком. Что ж, там все прилично
было? туалет, освещение…
— Как же это
ты бородавки у носа не заметил, а уж узнал, что она добрая и почтенная? это странно. Да позволь… у ней ведь
есть дочь — эта маленькая брюнетка. А! теперь не удивляюсь. Так вот отчего
ты не заметил бородавки на носу!
— Так и
есть! Как это я сразу не догадался? Так вот отчего
ты стал лениться, от этого и не видать
тебя нигде. А Зарайские и Скачины пристают ко мне: где да где Александр Федорыч? он вон где — на седьмом небе!
— Александр! — вскричал, вскочив с места, Петр Иваныч, — закрой скорей свой клапан — весь пар выпустил!
Ты сумасшедший! смотри, что
ты наделал! в одну секунду ровно две глупости: перемял прическу и закапал письмо. Я думал,
ты совсем отстал от своих привычек. Давно
ты не
был таким. Посмотри, посмотри, ради бога, на себя в зеркало: ну, может ли
быть глупее физиономия? а неглуп!
— Когда
ты умнее
будешь, Александр? Бог знает что говорит!
— «Заплачу́! — сказал он, — заплачу́». Это
будет четвертая глупость.
Тебе, я вижу, хочется рассказать о своем счастии. Ну, нечего делать. Если уж дяди обречены принимать участие во всяком вздоре своих племянников, так и
быть, я даю
тебе четверть часа: сиди смирно, не сделай какой-нибудь пятой глупости и рассказывай, а потом, после этой новой глупости, уходи: мне некогда. Ну…
ты счастлив… так что же? рассказывай же поскорее.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!