Неточные совпадения
На ночь он уносил рисунок в дортуар, и однажды, вглядываясь в эти нежные глаза, следя за линией наклоненной шеи, он вздрогнул, у него
сделалось такое замиранье в груди, так захватило ему дыханье,
что он в забытьи, с закрытыми глазами и невольным, чуть сдержанным стоном, прижал рисунок обеими руками к тому месту, где было так тяжело дышать. Стекло хрустнуло и со звоном полетело на пол…
Она, кажется, только тогда и была счастлива, когда вся вымажется, растреплется от натиранья полов, мытья окон, посуды, дверей, когда лицо, голова
сделаются неузнаваемы, а руки до того выпачканы,
что если понадобится почесать нос или бровь, так она прибегает к локтю.
Бабушка завязала на платке узелок. Она любила говорить,
что без нее ничего не
сделается, хотя, например, веревку мог купить всякий. Но Боже сохрани, чтоб она поверила кому-нибудь деньги.
— Да, упасть в обморок не от того, от
чего вы упали, а от того,
что осмелились распоряжаться вашим сердцем, потом уйти из дома и
сделаться его женой. «Сочиняет, пишет письма, дает уроки, получает деньги, и этим живет!» В самом деле, какой позор! А они, — он опять указал на предков, — получали, ничего не сочиняя, и проедали весь свой век чужое — какая слава!..
Что же сталось с Ельниным?
Нет, — горячо и почти грубо напал он на Райского, — бросьте эти конфекты и подите в монахи, как вы сами удачно выразились, и отдайте искусству все, молитесь и поститесь, будьте мудры и, вместе, просты, как змеи и голуби, и
что бы ни
делалось около вас, куда бы ни увлекала жизнь, в какую яму ни падали, помните и исповедуйте одно учение, чувствуйте одно чувство, испытывайте одну страсть — к искусству!
— Купленный или украденный титул! — возражал он в пылу. — Это один из тех пройдох,
что, по словам Лермонтова, приезжают сюда «на ловлю счастья и чинов», втираются в большие дома, ищут протекции женщин, протираются в службу и потом
делаются гран-сеньорами. Берегитесь, кузина, мой долг оберечь вас! Я вам родственник!
—
Что ему
делается? сидит над книгами, воззрится в одно место, и не оттащишь его! Супруга воззрится в другое место… он и не видит,
что под носом
делается. Вот теперь с Маркушкой подружился: будет прок! Уж он приходил, жаловался,
что тот книги,
что ли, твои растаскал…
Он смущался, уходил и сам не знал,
что с ним
делается. Перед выходом у всех оказалось что-нибудь: у кого колечко, у кого вышитый кисет, не говоря о тех знаках нежности, которые не оставляют следа по себе. Иные удивлялись, кто почувствительнее, ударились в слезы, а большая часть посмеялись над собой и друг над другом.
— Моя рыжая Клеопатра! — заметил Леонтий. —
Что ей
делается: детей нет, горя мало…
Она сделала из наблюдений и опыта мудрый вывод,
что всякому дается известная линия в жизни, по которой можно и должно достигать известного значения, выгод, и
что всякому дана возможность
сделаться (относительно) важным или богатым, а кто прозевает время и удобный случай, пренебрежет данными судьбой средствами, тот и пеняй на себя!
Он смотрел мысленно и на себя, как это у него
делалось невольно, само собой, без его ведома («и как
делалось у всех, — думал он, — непременно, только эти все не наблюдают за собой или не сознаются в этой, врожденной человеку, черте: одни — только казаться, а другие и быть и казаться как можно лучше — одни, натуры мелкие — только наружно, то есть рисоваться, натуры глубокие, серьезные, искренние — и внутренно,
что в сущности и значит работать над собой, улучшаться»), и вдумывался, какая роль достается ему в этой встрече: таков ли он, каков должен быть, и каков именно должен он быть?
— Нет: иногда, как заговорят об этом, бабушка побранит… Заплачу, и пройдет, и опять
делаюсь весела, и все,
что говорит отец Василий, — будто не мое дело! Вот
что худо!
— Это я, Борюшка, отвори скорее!
Что у тебя
делается? — послышался испуганный голос Татьяны Марковны.
— Марк! Не послать ли за полицией? Где ты взял его? Как ты с ним связался? — шептала она в изумлении. — По ночам с Марком пьет пунш! Да
что с тобой
сделалось, Борис Павлович?
— Вы, кажется, начинаете «заслуживать мое доверие и дружбу»! — смеясь, заметила она, потом
сделалась серьезна и казалась утомленной или скучной. — Я не совсем понимаю,
что вы сказали, — прибавила она.
Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке, со взглядом обожания к бабушке, с улыбкой ко всем; священник, в шелковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровью лицом и глазами, так
что, глядя на него,
делалось «за человека страшно»; две-три барыни из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых Марфеньки, робко смотрящих, крепко жмущих друг у друга красные, вспотевшие от робости руки и беспрестанно краснеющих.
— Какая ты красная, Вера: везде свобода! Кто это нажужжал тебе про эту свободу!.. Это, видно, какой-то дилетант свободы! Этак нельзя попросить друг у друга сигары или поднять тебе вот этот платок,
что ты уронила под ноги, не
сделавшись крепостным рабом! Берегись: от свободы до рабства, как от разумного до нелепого — один шаг! Кто это внушил тебе?
— Знаете
что, — сказал Марк, глядя на него, — вы могли бы
сделаться порядочным человеком, если б были посмелее!
— Вы не только эгоист, но вы и деспот, брат: я лишь открыла рот, сказала,
что люблю — чтоб испытать вас, а вы — посмотрите,
что с вами
сделалось: грозно сдвинули брови и приступили к допросу. Вы, развитой ум, homme blase, grand coeur, [человек многоопытный, великодушный (фр.).] рыцарь свободы — стыдитесь! Нет, я вижу, вы не годитесь и в друзья! Ну, если я люблю, — решительно прибавила она, понижая голос и закрывая окно, — тогда
что?
— Марфа Васильевна, — шептал он чуть слышно, — со мной
делается что-то такое хорошее, такое приятное,
чего я никогда не испытывал… точно все шевелится во мне…
—
Что? разве вам не сказали? Ушла коза-то! Я обрадовался, когда услыхал, шел поздравить его, гляжу — а на нем лица нет! Глаза помутились, никого не узнаёт. Чуть горячка не
сделалась, теперь, кажется, проходит.
Чем бы плакать от радости, урод убивается горем! Я лекаря было привел, он прогнал, а сам ходит, как шальной… Теперь он спит, не мешайте. Я уйду домой, а вы останьтесь, чтоб он
чего не натворил над собой в припадке тупоумной меланхолии. Никого не слушает — я уж хотел побить его…
Между тем, отрицая в человеке человека — с душой, с правами на бессмертие, он проповедовал какую-то правду, какую-то честность, какие-то стремления к лучшему порядку, к благородным целям, не замечая,
что все это
делалось ненужным при том, указываемом им, случайном порядке бытия, где люди, по его словам, толпятся, как мошки в жаркую погоду в огромном столбе, сталкиваются, мятутся, плодятся, питаются, греются и исчезают в бестолковом процессе жизни, чтоб завтра дать место другому такому же столбу.
Ей ни до кого и ни до
чего не было дела. Она отпустила Наталью Ивановну домой, сидела у себя запершись, обедала с бабушкой, поникала головой, когда та обращала на нее пристальный взгляд или заговаривала ласково и нежно. Она
делалась еще угрюмее и спешила исполнять, покорнее Пашутки, каждое желание Татьяны Марковны, выраженное словом или взглядом.
—
Что мне
делается! — конфузливо сказал он, ворочая лицо в сторону, чтоб не дать заметить ей перемены в себе. — А вы?
Вера успокоилась с этой стороны и мысленно перенеслась с Тушиным в беседку, думая с тоской и замиранием сердца от страха о том: «Не вышло бы чего-нибудь! Если б этим кончилось!
Что там теперь
делается!»