Неточные совпадения
У него, взамен наслаждений, которыми он пользоваться
не мог,
явилось старческое тщеславие иметь вид шалуна, и он стал вознаграждать себя за верность в супружестве сумасбродными связями, на которые быстро ушли все наличные деньги, брильянты жены, наконец и большая часть приданого дочери. На недвижимое имение, и без того заложенное им еще до женитьбы, наросли значительные долги.
Он так обворожил старух,
являясь то робким, покорным мудрой старости, то живым, веселым собеседником, что они скоро перешли на ты и стали звать его mon neveu, [племянником (фр.).] а он стал звать Софью Николаевну кузиной и приобрел степень короткости и некоторые права в доме, каких постороннему
не приобрести во сто лет.
В семействе тетки и близкие старики и старухи часто при ней гадали ей, в том или другом искателе, мужа: то посланник
являлся чаще других в дом, то недавно отличившийся генерал, а однажды серьезно поговаривали об одном старике, иностранце, потомке королевского, угасшего рода. Она молчит и смотрит беззаботно, как будто дело идет
не о ней.
Он так и говорит со стены: «Держи себя достойно», — чего: человека, женщины, что ли? нет, — «достойно рода, фамилии», и если, Боже сохрани,
явится человек с вчерашним именем, с добытым собственной головой и руками значением — «
не возводи на него глаз, помни, ты носишь имя Пахотиных!..» Ни лишнего взгляда, ни смелой, естественной симпатии…
Вы
не знаете, как и откуда
является готовый обед, у крыльца ждет экипаж и везет вас на бал и в оперу.
Васюкова нет,
явился кто-то другой. Зрачки у него расширяются, глаза
не мигают больше, а все делаются прозрачнее, светлее, глубже и смотрят гордо, умно, грудь дышит медленно и тяжело. По лицу бродит нега, счастье, кожа становится нежнее, глаза синеют и льют лучи: он стал прекрасен.
Даже когда
являлся у Ирины, Матрены или другой дворовой девки непривилегированный ребенок, она выслушает донесение об этом молча, с видом оскорбленного достоинства; потом велит Василисе дать чего там нужно, с презрением глядя в сторону, и только скажет: «Чтоб я ее
не видала, негодяйку!» Матрена и Ирина, оправившись, с месяц прятались от барыни, а потом опять ничего, а ребенок отправлялся «на село».
Правда ли это, нет ли — знали только они сами. Но правда то, что он ежедневно
являлся к ней, или к обеду, или вечером, и там кончал свой день. К этому все привыкли и дальнейших догадок на этот счет никаких
не делали.
Он закроет глаза и хочет поймать, о чем он думает, но
не поймает; мысли
являются и утекают, как волжские струи: только в нем точно поет ему какой-то голос, и в голове, как в каком-то зеркале, стоит та же картина, что перед глазами.
— Тут живет губернатор Васильев… или Попов какой-то. (Бабушка очень хорошо знала, что он Попов, а
не Васильев.) Он воображает, что я
явлюсь к нему первая с визитом, и
не заглянул ко мне: Татьяна Марковна Бережкова поедет к какому-то Попову или Васильеву!
— Но теперь она уж
не такая! — шептал он, —
явились признаки жизни: я их вижу; вот они, перед глазами у меня: как уловить их!..
— Лжец! — обозвал он Рубенса. — Зачем, вперемежку с любовниками,
не насажал он в саду нищих в рубище и умирающих больных: это было бы верно!.. А мог ли бы я? — спросил он себя. Что бы было, если б он принудил себя жить с нею и для нее? Сон, апатия и лютейший враг — скука!
Явилась в готовой фантазии длинная перспектива этой жизни, картина этого сна, апатии, скуки: он видел там себя, как он был мрачен, жосток, сух и как, может быть, еще скорее свел бы ее в могилу. Он с отчаянием махнул рукой.
— Вот, она у меня всегда так! — жаловался Леонтий. — От купцов на праздники и к экзамену родители
явятся с гостинцами — я вон гоню отсюда, а она их примет оттуда, со двора. Взяточница! С виду точь-в-точь Тарквиниева Лукреция, а любит лакомиться,
не так, как та!..
Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней и вице-губернаторша подошла, а
не она к ней, после обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный
не проехал и
не прошел,
не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она
явится в лавку, чтоб никогда никто
не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того чтоб кучера никогда
не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска
не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она
не узнала.
Если когда-нибудь и случалось противоречие, какой-нибудь разлад, то она приписывала его никак
не себе, а другому лицу, с кем имела дело, а если никого
не было, так судьбе. А когда
явился Райский и соединил в себе и это другое лицо и судьбу, она удивилась, отнесла это к непослушанию внука и к его странностям.
Этому она сама надивиться
не могла: уж она ли
не проворна, она ли
не мастерица скользнуть, как тень, из одной двери в другую, из переулка в слободку, из сада в лес, — нет, увидит, узнает, точно чутьем, и
явится, как тут, и почти всегда с вожжой! Это составляло зрелище, потеху дворни.
У ней многое проносилось в голове, росли мысли,
являлись вопросы, но так туманно, бледно, что она
не успевала вслушиваться в них, как они исчезали, и
не умела высказать.
Вера хмурится и, очевидно, страдает, что
не может перемочь себя, и, наконец, неожиданно
явится среди гостей — и с таким веселым лицом, глаза теплятся таким радушием, она принесет столько тонкого ума, грации, что бабушка теряется до испуга.
С тех пор как у Райского
явилась новая задача — Вера, он реже и холоднее спорил с бабушкой и почти
не занимался Марфенькой, особенно после вечера в саду, когда она
не подала никаких надежд на превращение из наивного, подчас ограниченного, ребенка в женщину.
Вера
являлась ненадолго, здоровалась с бабушкой, сестрой, потом уходила в старый дом, и
не слыхать было, что она там делает. Иногда она вовсе
не приходила, а присылала Марину принести ей кофе туда.
Видишь: ты молода, отсюда никуда носа
не показывала, а тебя уже обвеял дух свободы, у тебя уж
явилось сознание своих прав, здравые идеи.
— Начинается-то
не с мужиков, — говорил Нил Андреич, косясь на Райского, — а потом зло, как эпидемия, разольется повсюду. Сначала молодец ко всенощной перестанет ходить: «скучно, дескать», а потом найдет, что по начальству в праздник ездить лишнее; это, говорит, «холопство», а после в неприличной одежде на службу
явится, да еще бороду отрастит (он опять покосился на Райского) — и дальше, и дальше, — и дай волю, он тебе втихомолку доложит потом, что и Бога-то в небе нет, что и молиться-то некому!..
В доме было тихо, вот уж и две недели прошли со времени пари с Марком, а Борис Павлыч
не влюблен,
не беснуется,
не делает глупостей и в течение дня решительно забывает о Вере, только вечером и утром она
является в голове, как по зову.
Случалось даже, что по нескольку дней
не бывало и раздражения, и Вера
являлась ему безразлично с Марфенькой: обе казались парой прелестных институток на выпуске, с институтскими тайнами, обожанием, со всею мечтательною теориею и взглядами на жизнь, какие только устанавливаются в голове институтки — впредь до опыта, который и перевернет все вверх дном.
А ничего этого
не было. Вера
явилась тут еще в новом свете. В каждом ее взгляде и слове, обращенном к Тушину, Райский заметил прежде всего простоту, доверие, ласку, теплоту, какой он
не заметил у ней в обращении ни с кем, даже с бабушкой и Марфенькой.
Вера
явилась своевременно к обеду, и, как ни вонзались в нее пытливые взгляды Райского, — никакой перемены в ней
не было. Ни экстаза, ни задумчивости. Она была такою, какою была всегда.
Тит Никоныч
являлся всегда одинакий, вежливый, любезный, подходящий к ручке бабушки и подносящий ей цветок или редкий фрукт. Опенкин, всегда речистый, неугомонный, под конец пьяный, барыни и барышни, являвшиеся теперь потанцевать к невесте, и молодые люди — все это надоедало Райскому и Вере — и оба искали, он — ее, а она — уединения, и были только счастливы, он — с нею, а она — одна, когда ее никто
не видит,
не замечает, когда она пропадет «как дух» в деревню, с обрыва в рощу или за Волгу, к своей попадье.
Райский удержал ее за руку; она вырвалась, и только отворила дверь, как навстречу ей
явился Викентьев и распростер руки, чтоб
не пустить ее.
Райский почти
не спал целую ночь и на другой день
явился в кабинет бабушки с сухими и горячими глазами. День был ясный. Все собрались к чаю. Вера весело поздоровалась с ним. Он лихорадочно пожал ей руку и пристально поглядел ей в глаза. Она — ничего, ясна и покойна…
Он только что коснется покрывала, как она ускользнет, уйдет дальше. Он блаженствовал и мучился двойными радостями и муками, и человека и художника,
не зная сам, где
является один, когда исчезает другой и когда оба смешиваются.
«Я старался и без тебя, как при тебе, и служил твоему делу верой и правдой, то есть два раза играл с милыми „барышнями“ в карты, так что братец их, Николай Васильевич, прозвал меня женихом Анны Васильевны и так разгулялся однажды насчет будущей нашей свадьбы, что был вытолкан обеими сестрицами в спину и
не получил ни гроша субсидии, за которой было
явился.
Папашу оставляли в покое, занимались музыкой, играли, пели — даже
не брали гулять, потому что (я говорю тебе это по секрету, и весь Петербург
не иначе, как на ухо, повторяет этот секрет), когда карета твоей кузины
являлась на островах,
являлся тогда и Милари, верхом или в коляске, и ехал подле кареты.
Кузина твоя увлеклась по-своему,
не покидая гостиной, а граф Милари добивался свести это на большую дорогу — и говорят (это папа разболтал), что между ними бывали живые споры, что он брал ее за руку, а она
не отнимала, у ней даже глаза туманились слезой, когда он, недовольный прогулками верхом у кареты и приемом при тетках, настаивал на большей свободе, — звал в парк вдвоем,
являлся в другие часы, когда тетки спали или бывали в церкви, и,
не успевая,
не показывал глаз по неделе.
Неизвестность, ревность, пропавшие надежды на счастье и впереди все те же боли страсти, среди которой он
не знал ни тихих дней, ни ночей, ни одной минуты отдыха! Засыпал он мучительно, трудно. Сон
не сходил, как друг, к нему, а
являлся, как часовой, сменить другой мукой муку бдения.
Она
не ужинала, и Тит Никоныч из вежливости сказал, что «
не имеет аппетита». Наконец
явился Райский, несколько бледный, и тоже отказался от ужина. Он молча сидел за столом, с каким-то сдержанным выражением в лице, и будто
не замечал изредка обращаемых на него Татьяной Марковной вопросительных взглядов.
«Всё ли?» — думала она печально. Времени
не стало бы стереть все ее муки, которые теперь, одна за другою,
являлись по очереди, наносить каждая свои удары, взглянув сначала все вместе ей в лицо.
Следовательно, надо зорко смотреть около,
не лежит ли праздно несделанное дело, за которым
явится на очередь следующее, по порядку, и
не бросаться за каким-нибудь блуждающим огнем, или «миражем», как говорит Райский.
Но и ждать долее тоже невозможно. Завтра принесут опять письмо, она опять
не ответит, он
явится сам…
— Она положительно отказывается от этого — и я могу дать вам слово, что она
не может поступить иначе… Она больна — и ее здоровье требует покоя, а покой
явится, когда вы
не будете напоминать о себе. Я передаю, что мне сказано, и говорю то, что видел сам…
Он пошел к Райскому. Татьяна Марковна и Вера услыхали их разговор, поспешили одеться и позвали обоих пить чай, причем, конечно, Татьяна Марковна успела задержать их еще на час и предложила проект такого завтрака, что они погрозили уехать в ту же минуту, если она
не ограничится одним бифштексом. Бифштексу предшествовала обильная закуска, а вслед за бифштексом
явилась рыба, за рыбою жареная дичь. Дело доходило до пирожного, но они встали из-за стола и простились —
не надолго.
В городе вообще ожидали двух событий: свадьбы Марфеньки с Викентьевым, что и сбылось, — и в перспективе свадьбы Веры с Тушиным. А тут вдруг, против ожидания, произошло что-то непонятное. Вера
явилась на минуту в день рождения сестры,
не сказала ни с кем почти слова и скрылась с Тушиным в сад, откуда ушла к себе, а он уехал,
не повидавшись с хозяйкой дома.
Тушин
не уехал к себе после свадьбы. Он остался у приятеля в городе. На другой же день он
явился к Татьяне Марковне с архитектором. И всякий день они рассматривали планы, потом осматривали оба дома, сад, все службы, совещались, чертили, высчитывали, соображая радикальные переделки на будущую весну.
Одна Вера ничего этого
не знала,
не подозревала и продолжала видеть в Тушине прежнего друга, оценив его еще больше с тех пор, как он
явился во весь рост над обрывом и мужественно перенес свое горе, с прежним уважением и симпатией протянул ей руку, показавшись в один и тот же момент и добрым, и справедливым, и великодушным — по своей природе, чего брат Райский, более его развитой и образованный, достигал таким мучительным путем.
Да, скульптор —
не ахайте и
не бранитесь! Я только сейчас убедился в этом, долго
не понимая намеков, призывов: отчего мне и Вера, и Софья, и многие, многие — прежде всего
являлись статуями! Теперь мне ясно!