Неточные совпадения
— И я
не удивлюсь, — сказал Райский, — хоть рясы и
не надену, а проповедовать могу — и искренно, всюду, где замечу ложь, притворство, злость — словом, отсутствие красоты, нужды нет, что сам
бываю безобразен… Натура моя отзывается на все, только разбуди нервы — и пойдет играть!.. Знаешь что, Аянов: у меня давно засела серьезная мысль — писать роман. И я хочу теперь посвятить все свое время на это.
Но мысль о деле, если только она
не проходила через доклад, как,
бывало, русский язык через грамматику, а сказанная среди шуток и безделья, для него как-то ясна, лишь бы
не доходило дело до бумаг.
Все,
бывало, дергают за уши Васюкова: «Пошел прочь, дурак, дубина!» — только и слышит он. Лишь Райский глядит на него с умилением, потому только, что Васюков, ни к чему
не внимательный, сонный, вялый, даже у всеми любимого русского учителя
не выучивший никогда ни одного урока, — каждый день после обеда брал свою скрипку и, положив на нее подбородок, водил смычком, забывая школу, учителей, щелчки.
Только совестясь опекуна,
не бросал Райский этой пытки, и кое-как в несколько месяцев удалось ему сладить с первыми шагами. И то он все капризничал: то играл
не тем пальцем, которым требовал учитель, а каким казалось ему ловчее,
не хотел играть гамм, а ловил ухом мотивы, какие западут в голову, и
бывал счастлив, когда удавалось ему уловить ту же экспрессию или силу, какую слышал у кого-нибудь и поразился ею, как прежде поразился штрихами и точками учителя.
— Та тоже все,
бывало, тоскует, ничего
не надо, все о чем-то вздыхает, как будто ждет чего-нибудь, да вдруг заиграет и развеселится, или от книжки
не оттащишь.
Потом повели в конюшню, оседлали лошадей, ездили в манеже и по двору, и Райский ездил. Две дочери, одна черненькая, другая беленькая, еще с красненькими, длинными,
не по росту, кистями рук, как
бывает у подрастающих девиц, но уже затянутые в корсет и бойко говорящие французские фразы, обворожили юношу.
Долго,
бывало, смотрит он, пока
не стукнет что-нибудь около: он очнется — перед ним старая стена монастырская, старый образ: он в келье или в тереме. Он выйдет задумчиво из копоти древнего мрака, пока
не обвеет его свежий, теплый воздух.
Целые миры отверзались перед ним, понеслись видения, открылись волшебные страны. У Райского широко открылись глаза и уши: он видел только фигуру человека в одном жилете, свеча освещала мокрый лоб, глаз было
не видно. Борис пристально смотрел на него, как,
бывало, на Васюкова.
Она любила, ничего
не требуя, ничего
не желая, приняла друга, как он есть, и никогда
не представляла себе, мог ли бы или должен ли бы он быть иным?
бывает ли другая любовь или все так любят, как она?
Он видел, что заронил в нее сомнения, что эти сомнения — гамлетовские. Он читал их у ней в сердце: «В самом ли деле я живу так, как нужно?
Не жертвую ли я чем-нибудь живым, человеческим, этой мертвой гордости моего рода и круга, этим приличиям? Ведь надо сознаться, что мне иногда
бывает скучно с тетками, с папа и с Catherine… Один только cousin Райский…»
— Вот что значит Олимп! — продолжал он. — Будь вы просто женщина,
не богиня, вы бы поняли мое положение, взглянули бы в мое сердце и поступили бы
не сурово, а с пощадой, даже если б я был вам совсем чужой. А я вам близок. Вы говорите, что любите меня дружески, скучаете,
не видя меня… Но женщина
бывает сострадательна, нежна, честна, справедлива только с тем, кого любит, и безжалостна ко всему прочему. У злодея под ножом скорее допросишься пощады, нежели у женщины, когда ей нужно закрыть свою любовь и тайну.
Все время, пока Борис занят был с Марфенькой, бабушка задумчиво глядела на него, опять припоминала в нем черты матери, но заметила и перемены: убегающую молодость, признаки зрелости, ранние морщины и странный, непонятный ей взгляд, «мудреное» выражение. Прежде,
бывало, она так и читала у него на лице, а теперь там было написано много такого, чего она разобрать
не могла.
Было за полдень давно. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше, какой
бывает на море штиль широкой, степной, сельской и городской русской жизни. Это
не город, а кладбище, как все эти города.
Глядя на него, еще на ребенка, непременно скажешь, что и ученые, по крайней мере такие, как эта порода, подобно поэтам, тоже — nascuntur. [рождаются (лат.).] Всегда,
бывало, он с растрепанными волосами, с блуждающими где-то глазами, вечно копающийся в книгах или в тетрадях, как будто у него
не было детства,
не было нерва — шалить, резвиться.
Леонтий впадал в пристрастие к греческой и латинской грамоте и
бывал иногда сух, казался педантичен, и это
не из хвастовства, а потому, что она была ему мила, она была одеждой, сосудом, облекавшим милую, дорогую изученную им и приветливо открывавшуюся ему старую жизнь, давшую начало настоящей и грядущей жизни.
Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно
побывало у ней и вице-губернаторша подошла, а
не она к ней, после обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный
не проехал и
не прошел,
не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто
не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того чтоб кучера никогда
не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска
не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она
не узнала.
Я вижу, где обман, знаю, что все — иллюзия, и
не могу ни к чему привязаться,
не нахожу ни в чем примирения: бабушка
не подозревает обмана ни в чем и ни в ком, кроме купцов, и любовь ее, снисхождение, доброта покоятся на теплом доверии к добру и людям, а если я…
бываю снисходителен, так это из холодного сознания принципа, у бабушки принцип весь в чувстве, в симпатии, в ее натуре!
— Так, умно сказано, Марфенька: да зачем же здесь? Ты слыхала про Москву, про Петербург, про Париж, Лондон: разве тебе
не хотелось бы
побывать везде?
— Да,
не пьете: это правда: это улучшение, прогресс! Свет, перчатки, танцы и духи спасли вас от этого. Впрочем, чад
бывает различный: у кого пары бросаются в голову, у другого…
Не влюбчивы ли вы?
Страстей, широких движений, какой-нибудь дальней и трудной цели —
не могло дать:
не по натуре ей! А дало бы хаос, повело бы к недоумениям — и много-много, если б разрешилось претензией съездить в Москву,
побывать на бале в Дворянском собрании, привезти платье с Кузнецкого моста и потом хвастаться этим до глубокой старости перед мелкими губернскими чиновницами.
Но
бывали случаи, и Райский, по мелочности их,
не мог еще наблюсти, какие именно, как вдруг Вера охватывалась какой-то лихорадочною деятельностью, и тогда она кипела изумительной быстротой и обнаруживала тьму мелких способностей, каких в ней нельзя было подозревать — в хозяйстве, в туалете, в разных мелочах.
— Она красавица, воспитана в самом дорогом пансионе в Москве. Одних брильянтов тысяч на восемьдесят… Тебе полезно жениться… Взял бы богатое приданое, зажил бы большим домом, у тебя бы весь город
бывал, все бы раболепствовали перед тобой, поддержал бы свой род, связи… И в Петербурге
не ударил бы себя в грязь… — мечтала почти про себя бабушка.
— Бабушка ваша —
не знаю за что, а я за то, что он — губернатор. И полицию тоже мы с ней
не любим, притесняет нас. Ее заставляет чинить мосты, а обо мне уж очень печется, осведомляется, где я живу, далеко ли от города отлучаюсь, у кого
бываю.
Он прошел окраины сада, полагая, что Веру нечего искать там, где обыкновенно
бывают другие, а надо забираться в глушь, к обрыву, по скату берега, где она любила гулять. Но нигде ее
не было, и он пошел уже домой, чтоб спросить кого-нибудь о ней, как вдруг увидел ее сидящую в саду, в десяти саженях от дома.
«Странно, как мне знаком этот прозрачный взгляд! — думал он, — таков
бывает у всех женщин, когда они обманывают! Она меня усыпляет… Что бы это значило? Уж в самом деле
не любит ли она? У ней только и речи, чтоб „
не стеснять воли“. Да нет… кого здесь!..»
— Да
не вертись по сторонам в церкви,
не таскай за собой молодых ребят… Что, Иван Иваныч: ты,
бывало, у ней безвыходно жил! Как теперь: все еще ходишь? — строго спросил он у какого-то юноши.
Ты забыл, что,
бывало, в молодости, когда ты приносил бумаги из палаты к моему отцу, ты при мне сесть
не смел и по праздникам получал
не раз из моих рук подарки.
Надежда быть близким к Вере питалась в нем
не одним только самолюбием: у него
не было нахальной претензии насильно втереться в сердце, как
бывает у многих писаных красавцев, у крепких, тупоголовых мужчин, — и чем бы ни было — добиться успеха. Была робкая, слепая надежда, что он может сделать на нее впечатление, и пропала.
Бывало, и доктора никаких нерв
не знали.
Над сравнением себя с Гамлетом он
не смеялся: «Всякий, — казалось ему, —
бывает Гамлетом иногда!» Так называемая «воля» подшучивает над всеми!
Она, как совесть, только и напоминает о себе, когда человек уже сделал
не то, что надо, или если он и
бывает тверд волей, так разве случайно, или там, где он равнодушен».
— Да,
бывают и
не этакие грозы в жизни! — с старческим вздохом заметила Татьяна Марковна.
Это ум —
не одной головы, но и сердца, и воли. Такие люди
не видны в толпе, они редко
бывают на первом плане. Острые и тонкие умы, с бойким словом, часто затмевают блеском такие личности, но эти личности большею частию
бывают невидимыми вождями или регуляторами деятельности и вообще жизни целого круга, в который поставит их судьба.
Наконец — всему
бывает конец. В книге оставалось несколько глав; настал последний вечер. И Райский
не ушел к себе, когда убрали чай и уселись около стола оканчивать чтение.
— Нет,
не шутя скажу, что
не хорошо сделал, батюшка, что заговорил с Марфенькой, а
не со мной. Она дитя, как
бывают дети, и без моего согласия ничего бы
не сказала. Ну, а если б я
не согласилась?
— Это
бывает к росту, — сказала бабушка, — кажется, тебе уж
не кстати бы…
— Теперь я понимаю, — заметил он, — но я
не знал, что ты так любил ее. Ты сам шутил,
бывало: говорил, что привык к ней, что изменяешь ей для своих греков и римлян…
Таким образом, всплыло на горизонт легкое облачко и стало над головой твоей кузины! А я все служил да служил делу,
не забывая дружеской обязанности, и все ездил играть к теткам. Даже сблизился с Милари и стал условливаться с ним, как,
бывало, с тобой, приходить в одни часы, чтоб обоим было удобнее…»
Кузина твоя увлеклась по-своему,
не покидая гостиной, а граф Милари добивался свести это на большую дорогу — и говорят (это папа разболтал), что между ними
бывали живые споры, что он брал ее за руку, а она
не отнимала, у ней даже глаза туманились слезой, когда он, недовольный прогулками верхом у кареты и приемом при тетках, настаивал на большей свободе, — звал в парк вдвоем, являлся в другие часы, когда тетки спали или
бывали в церкви, и,
не успевая,
не показывал глаз по неделе.
— Прижмите руку к моей голове, — говорила она кротко, — видите, какой жар…
Не сердитесь на меня, будьте снисходительны к бедной сестре! Это все пройдет… Доктор говорит, что у женщин часто
бывают припадки… Мне самой гадко и стыдно, что я так слаба…
Бабушка сострадательна к ней: от одного этого можно умереть! А
бывало, она уважала ее, гордилась ею, признавала за ней права на свободу мыслей и действий, давала ей волю, верила ей! И все это пропало! Она обманула ее доверие и
не устояла в своей гордости!
Все это неслось у ней в голове, и она то хваталась опять за перо и бросала, то думала пойти сама, отыскать его, сказать ему все это, отвернуться и уйти — и она бралась за мантилью, за косынку, как,
бывало, когда торопилась к обрыву. И теперь, как тогда, руки напрасно искали мантилью, косынку. Все выпадало из рук, и она, обессиленная, садилась на диван и
не знала, что делать.
Вера сообщала,
бывало, своей подруге мелочной календарь вседневной своей жизни, событий, ощущений, впечатлений, даже чувств, доверила и о своих отношениях к Марку, но скрыла от нее катастрофу, сказав только, что все кончено, что они разошлись навсегда — и только. Жена священника
не знала истории обрыва до конца и приписала болезнь Веры отчаянию разлуки.
Тушин жил,
не подозревая, что умеет жить, как мольеровский bourgeois-gentilhomme [мещанин во дворянстве (фр.).]
не подозревал, что «говорит прозой», и жил одинаково,
бывало ли ему от того хорошо или нехорошо. Он был «человек», как коротко и верно определила его умная и проницательная Вера.
В Дрездене он с Кириловым все утра проводил в галерее — да изредка
бывал в театре. Райский торопил Кирилова ехать дальше, в Голландию, потом в Англию и в Париж. Но Кирилов уперся и в Англию
не поехал.