Неточные совпадения
На всякую другую жизнь у него не было никакого взгляда, никаких понятий,
кроме тех, какие дают свои и иностранные газеты. Петербургские страсти, петербургский взгляд, петербургский годовой обиход пороков и добродетелей, мыслей, дел, политики и даже, пожалуй, поэзии — вот где вращалась жизнь его, и он не порывался из
этого круга, находя в нем полное до роскоши удовлетворение своей натуре.
—
Кроме красоты! Да
это все! Впрочем, я мало знаю ее: это-то, вместе с красотой, и влечет меня к ней…
Кроме томительного ожидания третьей звезды, у него было еще постоянное дело, постоянное стремление, забота, куда уходили его напряженное внимание, соображения, вся его тактика, с тех пор как он промотался, —
это извлекать из обеих своих старших сестер, пожилых девушек, теток Софьи, денежные средства на шалости.
Райский между тем сгорал желанием узнать не Софью Николаевну Беловодову — там нечего было узнавать,
кроме того, что она была прекрасная собой, прекрасно воспитанная, хорошего рода и тона женщина, — он хотел отыскать в ней просто женщину, наблюсти и определить, что кроется под
этой покойной, неподвижной оболочкой красоты, сияющей ровно, одинаково, никогда не бросавшей ни на что быстрого, жаждущего, огненного или наконец скучного, утомленного взгляда, никогда не обмолвившейся нетерпеливым, неосторожным или порывистым словом?
Напрасно он настойчивым взглядом хотел прочесть ее мысль, душу, все, что крылось под
этой оболочкой:
кроме глубокого спокойствия, он ничего не прочел. Она казалась ему все той же картиной или отличной статуей музея.
— Для страсти не нужно годов, кузина: она может зародиться в одно мгновение. Но я и не уверяю вас в страсти, — уныло прибавил он, — а что я взволнован теперь — так я не лгу. Не говорю опять, что я умру с отчаяния, что
это вопрос моей жизни — нет; вы мне ничего не дали, и нечего вам отнять у меня,
кроме надежд, которые я сам возбудил в себе…
Это ощущение: оно, конечно, скоро пройдет, я знаю. Впечатление, за недостатком пищи, не упрочилось — и слава Богу!
Я вижу, где обман, знаю, что все — иллюзия, и не могу ни к чему привязаться, не нахожу ни в чем примирения: бабушка не подозревает обмана ни в чем и ни в ком,
кроме купцов, и любовь ее, снисхождение, доброта покоятся на теплом доверии к добру и людям, а если я… бываю снисходителен, так
это из холодного сознания принципа, у бабушки принцип весь в чувстве, в симпатии, в ее натуре!
— Как не верить: ими, говорят, вымощен ад. Нет, вы ничего не сделаете, и не выйдет из вас ничего,
кроме того, что вышло, то есть очень мало. Много этаких у нас было и есть: все пропали или спились с кругу. Я еще удивляюсь, что вы не пьете: наши художники обыкновенно кончают
этим.
Это всё неудачники!
Конечно, молнию
эту вызвала хорошая черта, но она и не сомневалась в достоинстве его характера, она только не хотела сближения теснее, как он желал, и не давала ему никаких других,
кроме самых ограниченных, прав на свое внимание.
Никакой искренней своей мысли не высказала она, не обнаружила желания,
кроме одного, которое высказала категорически, —
это быть свободной, то есть чтобы ее оставляли самой себе, не замечали за ней, забыли бы о ее существовании.
«Я кругом виновата, милая Наташа, что не писала к тебе по возвращении домой: по обыкновению, ленилась, а
кроме того, были другие причины, о которых ты сейчас узнаешь. Главную из них ты знаешь —
это (тут три слова были зачеркнуты)… и что иногда не на шутку тревожит меня. Но об
этом наговоримся при свидании.
«Все забыли твою красоту, черномазая старуха, — думал он, —
кроме тебя: и в
этом твоя мука!»
Сапоги у него размокли совсем: он едва вытаскивал ноги из грязи и разросшегося лопуха и крапивы и,
кроме того, не совсем равнодушен был к
этому нестерпимому блеску молнии и треску грома над головой.
—
Это вы? — спросил шепотом кто-то из окна нижнего этажа, — конечно, Вера, потому что в старом доме никого,
кроме ее, не было.
— Страсти без бурь нет, или
это не страсть! — сказала она. — А
кроме честности или нечестности, другого разлада, других пропастей разве не бывает? — спросила она после некоторого молчания. — Ну вот, я люблю, меня любят: никто не обманывает. А страсть рвет меня… Научите же теперь, что мне делать?
— Умереть, умереть! зачем мне
это? Помогите мне жить, дайте той прекрасной страсти, от которой «тянутся какие-то лучи на всю жизнь…». Дайте
этой жизни, где она? Я,
кроме огрызающегося тигра, не вижу ничего… Говорите, научите или воротите меня назад, когда у меня еще была сила! А вы — «бабушке сказать»! уложить ее в гроб и меня с ней!..
Это, что ли, средство? Или учите не ходить туда, к обрыву… Поздно!
Потом он выбрал дамские часы с эмалевой доской, с цепочкой, подарить от себя Марфеньке, и для
этого зашел к Титу Никонычу и занял у него двести рублей до завтра, чтобы не воевать с бабушкой, которая без боя не дала бы ему промотать столько на подарок и,
кроме того, пожалуй, выдала бы заранее его секрет.
Новое учение не давало ничего,
кроме того, что было до него: ту же жизнь, только с уничижениями, разочарованиями, и впереди обещало — смерть и тлен. Взявши девизы своих добродетелей из книги старого учения, оно обольстилось буквою их, не вникнув в дух и глубину, и требовало исполнения
этой «буквы» с такою злобой и нетерпимостью, против которой остерегало старое учение. Оставив себе одну животную жизнь, «новая сила» не создала, вместо отринутого старого, никакого другого, лучшего идеала жизни.
Между тем она, по страстной, нервной натуре своей, увлеклась его личностью, влюбилась в него самого, в его смелость, в самое
это стремление к новому, лучшему — но не влюбилась в его учение, в его новые правды и новую жизнь, и осталась верна старым, прочным понятиям о жизни, о счастье. Он звал к новому делу, к новому труду, но нового дела и труда,
кроме раздачи запрещенных книг, она не видела.
«А отчего у меня до сих пор нет ее портрета кистью? — вдруг спросил он себя, тогда как он, с первой же встречи с Марфенькой, передал полотну ее черты, под влиянием первых впечатлений, и черты
эти вышли говорящи, „в портрете есть правда, жизнь, верность во всем…
кроме плеча и рук“, — думал он. А портрета Веры нет; ужели он уедет без него!.. Теперь ничто не мешает, страсти у него нет, она его не убегает… Имея портрет, легче писать и роман: перед глазами будет она, как живая…
Она рассказала ему все, что было в
эти две недели,
кроме признания Татьяны Марковны.
Он —
этой внезапной радостью и
этим словом: «счастье» — будто повторил свое признание в любви и предложение руки и,
кроме того, показал ей, что эгоистически радуется разрыву ее с Марком.
И
этот посредник, несмотря на резкие вызовы, очевидно, сдерживался, боясь, не опасности конечно, а тоже скандальной, для Веры и для него самого, сцены — с неприличным человеком. И ко всему
этому нужно было еще дать ответ! А ответ один: другого ответа и нет и нельзя дать,
кроме того, какой диктовал ему
этот «рыцарь» и «дипломат», унизивший его холодной вежливостью на все его задиранья. Марк как ни ускользал, а дал ответ!
О Вере не произнесли ни слова, ни тот, ни другой. Каждый знал, что тайна Веры была известна обоим, и от
этого им было неловко даже произносить ее имя.
Кроме того, Райский знал о предложении Тушина и о том, как он вел себя и какая страдательная роль выпала ему на долю во всей
этой драме.
Это был чистый самородок, как слиток благородного металла, и полюбить его действительно можно было,
кроме корыстной или обязательной любви, то есть какою могли любить его жена, мать, сестра, брат, — еще как человека.
Всех печальнее был Тит Никоныч. Прежде он последовал бы за Татьяной Марковной на край света, но после «сплетни», по крайней мере вскоре, было бы не совсем ловко ехать с нею.
Это могло подтвердить старую историю, хотя ей частию не поверили, а частию забыли о ней, потому что живых свидетелей,
кроме полупомешанной бабы, никого не было.