— Вот внук мой, Борис Павлыч! — сказала она старосте. — Что, убирают ли сено, пока горячо на дворе? Пожалуй, дожди после жары пойдут. Вот барин, настоящий барин приехал, внук мой! — говорила
она мужикам. — Ты видал ли его, Гараська? Смотри же, какой он! А это твой, что ли, теленок во ржи, Илюшка? — спрашивала при этом, потом мимоходом заглянула на пруд.
Неточные совпадения
— А вы сами, cousin, что делаете с этими несчастными: ведь у вас есть тоже
мужики и эти… бабы? — спросила
она с любопытством.
Дня через три картина бледнела, и в воображении теснится уже другая. Хотелось бы нарисовать хоровод, тут же пьяного старика и проезжую тройку. Опять дня два носится он с картиной:
она как живая у него. Он бы нарисовал
мужика и баб, да тройку не сумеет: лошадей «не проходили в классе».
Личным приказом
она удостаивала немногих: по домашнему хозяйству Василисе отдавала их, а по деревенскому — приказчику или старосте. Кроме Василисы, никого
она не называла полным именем, разве уже встретится такое имя, что его никак не сожмешь и не обрежешь, например,
мужики: Ферапонт и Пантелеймон так и назывались Ферапонтом и Пантелеймоном, да старосту звала
она Степан Васильев, а прочие все были: Матрешка, Машутка, Егорка и т. д.
«Меланхолихой» звали какую-то бабу в городской слободе, которая простыми средствами лечила «людей» и снимала недуги как рукой. Бывало, после
ее леченья, иного скоробит на весь век в три погибели, или другой перестанет говорить своим голосом, а только кряхтит потом всю жизнь; кто-нибудь воротится от
нее без глаз или без челюсти — а все же боль проходила, и
мужик или баба работали опять.
— А ты послушай: ведь это все твое; я твой староста… — говорила
она. Но он зевал, смотрел, какие это птицы прячутся в рожь, как летают стрекозы, срывал васильки и пристально разглядывал
мужиков, еще пристальнее слушал деревенскую тишину, смотрел на синее небо, каким оно далеким кажется здесь.
Ей жаль
мужика, который едва тащит мешок на спине.
Она догадывается, что вон эта женщина торопится с узлом заложить последний салоп, чтоб заплатить за квартиру и т. д. Всякого и всякую провожает задумчиво-заботливый взгляд Софьи.
— Что же с домом делать? Куда серебро, белье, брильянты, посуду девать? — спросила
она, помолчав. —
Мужикам, что ли, отдать?
— Всякому, — говорила
она, — судьба дает какой-нибудь дар: одному, например, дано много ума или какой-нибудь «остроты» и уменья (под этим
она разумела талант, способности), — зато богатства не дала, — и сейчас пример приводила: или архитектора, или лекаря, или Степку,
мужика.
Еще в детстве, бывало, узнает
она, что у
мужика пала корова или лошадь,
она влезет на колени к бабушке и выпросит лошадь и корову. Изба ветха или строение на дворе,
она попросит леску.
Коли
мужик заболевал трудно,
она приласкается к Ивану Богдановичу, лекарю, и сама вскочит к нему на дрожки и повезет в деревню.
Только пьяниц, как бабушка же, не любила и однажды даже замахнулась зонтиком на
мужика, когда он, пьяный, хотел ударить при
ней жену.
Глядел и на ту картину, которую до того верно нарисовал Беловодовой, что
она, по
ее словам, «дурно спала ночь»: на тупую задумчивость
мужика, на грубую, медленную и тяжелую его работу — как он тянет ременную лямку, таща барку, или, затерявшись в бороздах нивы, шагает медленно, весь в поту, будто несет на руках и соху и лошадь вместе — или как беременная баба, спаленная зноем, возится с серпом во ржи.
— Обрейте бороду! — сказала
она, — вы будете еще лучше. Кто это выдумал такую нелепую моду — бороды носить? У
мужиков переняли! Ужели в Петербурге все с бородами ходят?
— Цыц, цыц, цыц, проклятые, чтоб вас! — унимала
она собак. — Кого вам? — спросила
она Райского, который оглядывался во все стороны, недоумевая, где тут мог гнездиться кто-нибудь другой, кроме
мужика с семьей.
На другой день опять
она ушла с утра и вернулась вечером. Райский просто не знал, что делать от тоски и неизвестности. Он караулил
ее в саду, в поле, ходил по деревне, спрашивал даже у
мужиков, не видали ли
ее, заглядывал к ним в избы, забыв об уговоре не следить за
ней.
Наконец он уткнулся в плетень, ощупал его рукой, хотел поставить ногу в траву — поскользнулся и провалился в канаву. С большим трудом выкарабкался он из
нее, перелез через плетень и вышел на дорогу. По этой крутой и опасной горе ездили мало, больше
мужики, порожняком, чтобы не делать большого объезда, в телегах, на своих смирных, запаленных, маленьких лошадях в одиночку.
Оба молчали, не зная, что сталось с беседкой. А с
ней сталось вот что. Татьяна Марковна обещала Вере, что Марк не будет «ждать
ее в беседке», и буквально исполнила обещание. Через час после разговора
ее с Верой Савелий, взяв человек пять
мужиков, с топорами, спустился с обрыва, и они разнесли беседку часа в два, унеся с собой бревна и доски на плечах. А бабы и ребятишки, по
ее же приказанию, растаскали и щепы.
Неточные совпадения
«Льны тоже нонче знатные… // Ай! бедненький! застрял!» // Тут жаворонка малого, // Застрявшего во льну, // Роман распутал бережно. // Поцаловал: «Лети!» // И птичка ввысь помчалася, // За
нею умиленные // Следили
мужики…
— А потому терпели мы, // Что мы — богатыри. // В том богатырство русское. // Ты думаешь, Матренушка, //
Мужик — не богатырь? // И жизнь его не ратная, // И смерть ему не писана // В бою — а богатырь! // Цепями руки кручены, // Железом ноги кованы, // Спина… леса дремучие // Прошли по
ней — сломалися. // А грудь? Илья-пророк // По
ней гремит — катается // На колеснице огненной… // Все терпит богатырь!
Мужик что бык: втемяшится // В башку какая блажь — // Колом
ее оттудова // Не выбьешь: как ни спорили, // Не согласились мы!
Мужик что бык: втемяшится // В башку какая блажь — // Колом
ее оттудова // Не выбьешь!
— Скажи! — // «Идите по лесу, // Против столба тридцатого // Прямехонько версту: // Придете на поляночку, // Стоят на той поляночке // Две старые сосны, // Под этими под соснами // Закопана коробочка. // Добудьте вы
ее, — // Коробка та волшебная: // В
ней скатерть самобраная, // Когда ни пожелаете, // Накормит, напоит! // Тихонько только молвите: // «Эй! скатерть самобраная! // Попотчуй
мужиков!» // По вашему хотению, // По моему велению, // Все явится тотчас. // Теперь — пустите птенчика!»