Неточные совпадения
— Как куда? А женщины? А эта беготня, petits soupers, [интимные ужины (фр.).] весь этот train? [
образ жизни (фр.).] Зимой
в пять тысяч сервиз подарил на вечер Armance, а она его-то и забыла пригласить к ужину…
Вскоре после смерти жены он было попросился туда, но
образ его жизни, нравы и его затеи так были известны
в обществе, что ему,
в ответ на просьбу, коротко отвечено было: «Незачем». Он пожевал губами, похандрил, потом сделал какое-то громадное, дорогое сумасбродство и успокоился. После того, уже промотавшись окончательно, он
в Париж не порывался.
И так
в круге даже близких знакомых его не сложилось о нем никакого определенного понятия, и еще менее
образа.
Он рисует глаза кое-как, но заботится лишь о том, чтобы
в них повторились учительские точки, чтоб они смотрели точно живые. А не удастся, он бросит все, уныло облокотится на стол, склонит на локоть голову и оседлает своего любимого коня, фантазию, или конь оседлает его, и мчится он
в пространстве, среди своих миров и
образов.
Долго, бывало, смотрит он, пока не стукнет что-нибудь около: он очнется — перед ним старая стена монастырская, старый
образ: он
в келье или
в тереме. Он выйдет задумчиво из копоти древнего мрака, пока не обвеет его свежий, теплый воздух.
Один из «пророков» разобрал стихи публично на лекции и сказал, что «
в них преобладает элемент живописи, обилие
образов и музыкальность, но нет глубины и мало силы», однако предсказывал, что с летами это придет, поздравил автора тоже с талантом и советовал «беречь и лелеять музу», то есть заняться серьезно.
Он там говорил о себе
в третьем лице, набрасывая легкий очерк, сквозь который едва пробивался
образ нежной, любящей женщины. Думая впоследствии о своем романе, он предполагал выработать этот очерк и включить
в роман, как эпизод.
Это был чистый, светлый
образ, как Перуджиниевская фигура, простодушно и бессознательно живший и любивший, с любовью пришедший
в жизнь и с любовью отходящий от нее, да с кроткой и тихой молитвой.
Зачем не приковал он себя тут, зачем уходил, когда привык к ее красоте, когда оттиск этой когда-то милой, нежной головки стал бледнеть
в его фантазии? Зачем, когда туда стали тесниться другие
образы, он не перетерпел, не воздержался, не остался верен ему?
«Переделать портрет, — думал он. — Прав ли Кирилов? Вся цель моя, задача, идея — красота! Я охвачен ею и хочу воплотить этот, овладевший мною, сияющий
образ: если я поймал эту „правду“ красоты — чего еще? Нет, Кирилов ищет красоту
в небе, он аскет: я — на земле… Покажу портрет Софье: что она скажет? А потом уже переделаю… только не
в блудницу!»
— Право, заметили и втихомолку торжествуете, да еще издеваетесь надо мной, заставляя высказывать вас же самих. Вы знаете, что я говорю правду, и
в словах моих видите свой
образ и любуетесь им.
У него перед глазами был идеал простой, чистой натуры, и
в душе созидался
образ какого-то тихого, семейного романа, и
в то же время он чувствовал, что роман понемногу захватывал и его самого, что ему хорошо, тепло, что окружающая жизнь как будто втягивает его…
Леонтий, как изваяние, вылился весь окончательно
в назначенный ему
образ, угадал свою задачу и окаменел навсегда. Райский искал чего-нибудь другого, где бы он мог не каменеть, не слыша и не чувствуя себя.
«Что за существование, — размышлял он, — остановить взгляд на явлении, принять
образ в себя, вспыхнуть на минуту и потом холодеть, скучать и насильственно или искусственно подновлять
в себе периодическую охоту к жизни, как ежедневный аппетит!
Он успел определить ее отношения к бабушке, к Марфеньке, положение ее
в этом уголке и все, что относится к
образу жизни и быта.
Закипит ярость
в сердце Райского, хочет он мысленно обратить проклятие к этому неотступному
образу Веры, а губы не повинуются, язык шепчет страстно ее имя, колена гнутся, и он закрывает глаза и шепчет...
Люди только ловят ее признаки, силятся творить
в искусстве ее
образы, и все стремятся, одни сознательно, другие слепо и грубо, к красоте, к красоте… к красоте!
— Вы у нас, — продолжал неумолимый Нил Андреич, — образец матерям и дочерям:
в церкви стоите, с
образа глаз не отводите, по сторонам не взглянете, молодых мужчин не замечаете…
Он дорогой придумал до десяти редакций последнего разговора с ней. И тут опять воображение стало рисовать ему, как он явится ей
в новом, неожиданном
образе, смелый, насмешливый, свободный от всяких надежд, нечувствительный к ее красоте, как она удивится, может быть… опечалится!
С мыслью о письме и сама Вера засияла опять и приняла
в его воображении
образ какого-то таинственного, могучего, облеченного
в красоту зла, и тем еще сильнее и язвительнее казалась эта красота. Он стал чувствовать
в себе припадки ревности, перебирал всех, кто был вхож
в дом, осведомлялся осторожно у Марфеньки и бабушки, к кому они все пишут и кто пишет к ним.
Между рощей и проезжей дорогой стояла
в стороне, на лугу, уединенная деревянная часовня, почерневшая и полуразвалившаяся, с
образом Спасителя, византийской живописи,
в бронзовой оправе. Икона почернела от времени, краски местами облупились; едва можно было рассмотреть черты Христа: только веки были полуоткрыты, и из-под них задумчиво глядели глаза на молящегося, да видны были сложенные
в благословение персты.
И постель сделана, все затихло
в доме, Татьяна Марковна наконец очнулась от задумчивости, взглянула на
образ, и не стала, как всегда, на колени перед ним, и не молилась, а только перекрестилась. Тревога превозмогала молитву. Она села на постель и опять задумалась.
Наконец сама бабушка с Марьей Егоровной отыскали ее за занавесками постели
в углу, под
образами, и вывели ее оттуда, раскрасневшуюся, не одетую, старающуюся закрыть лицо руками.
Молча, глубоко глядела она
в смотрящий на нее задумчивый взор
образа.
Она вздрогнула, но глядела напряженно на
образ: глаза его смотрели задумчиво, бесстрастно. Ни одного луча не светилось
в них, ни призыва, ни надежды, ни опоры. Она с ужасом выпрямилась, медленно вставая с колен; Бориса она будто не замечала.
Он
в чистых формах все выливал
образ Веры и, чертя его бессознательно и непритворно, чертил и
образ своей страсти, отражая
в ней, иногда наивно и смешно, и все, что было светлого, честного
в его собственной душе и чего требовала его душа от другого человека и от женщины.
Все
образы любви ушли
в эту мою любовь.
Райский знал и это и не лукавил даже перед собой, а хотел только утомить чем-нибудь невыносимую боль, то есть не вдруг удаляться от этих мест и не класть сразу непреодолимой дали между ею и собою, чтобы не вдруг оборвался этот нерв, которым он так связан был и с живой, полной прелести, стройной и нежной фигурой Веры, и с воплотившимся
в ней его идеалом, живущим
в ее
образе вопреки таинственности ее поступков, вопреки его подозрениям
в ее страсти к кому-то, вопреки, наконец, его грубым предположениям
в ее женской распущенности,
в ее отношениях… к Тушину,
в котором он более всех подозревал ее героя.
Таким
образом, всплыло на горизонт легкое облачко и стало над головой твоей кузины! А я все служил да служил делу, не забывая дружеской обязанности, и все ездил играть к теткам. Даже сблизился с Милари и стал условливаться с ним, как, бывало, с тобой, приходить
в одни часы, чтоб обоим было удобнее…»
Он вспомнил, как напрасно добивался он от нее источника ее развития, расспрашивая о ее воспитании, о том, кто мог иметь на нее влияние, откуда она почерпнула этот смелый и свободный
образ мысли, некоторые знания, уверенность
в себе, самообладание. Не у француженки же
в пансионе! Кто был ее руководителем, собеседником, когда кругом никого нет?
Но вот два дня прошли тихо; до конца назначенного срока, до недели, было еще пять дней. Райский рассчитывал, что
в день рождения Марфеньки, послезавтра, Вере неловко будет оставить семейный круг, а потом, когда Марфенька на другой день уедет с женихом и с его матерью за Волгу,
в Колчино, ей опять неловко будет оставлять бабушку одну, — и таким
образом неделя пройдет, а с ней минует и туча. Вера за обедом просила его зайти к ней вечером, сказавши, что даст ему поручение.
— Поздно было. Я горячо приняла к сердцу вашу судьбу… Я страдала не за один этот темный
образ жизни, но и за вас самих, упрямо шла за вами, думала, что ради меня… вы поймете жизнь, не будете блуждать
в одиночку, со вредом для себя и без всякой пользы для других… думала, что выйдет…
Он хотел плюнуть с обрыва — и вдруг окаменел на месте. Против его воли, вопреки ярости, презрению,
в воображении — тихо поднимался со дна пропасти и вставал перед ним
образ Веры,
в такой обольстительной красоте,
в какой он не видал ее никогда!
И вот она, эта живая женщина, перед ним!
В глазах его совершилось пробуждение Веры, его статуи, от девического сна. Лед и огонь холодили и жгли его грудь, он надрывался от мук и — все не мог оторвать глаз от этого неотступного
образа красоты, сияющего гордостью, смотрящего с любовью на весь мир и с дружеской улыбкой протягивающего руку и ему…
Он
в ужасе стоял, окаменелый, над обрывом, то вглядываясь мысленно
в новый, пробужденный
образ Веры, то терзаясь нечеловеческими муками, и шептал бледный: «Мщение, мщение!»
Где Вера не была приготовлена, там она слушала молча и следила зорко — верует ли сам апостол
в свою доктрину, есть ли у него самого незыблемая точка опоры, опыт, или он только увлечен остроумной или блестящей гипотезой. Он манил вперед
образом какого-то громадного будущего, громадной свободы, снятием всех покрывал с Изиды — и это будущее видел чуть не завтра, звал ее вкусить хоть часть этой жизни, сбросить с себя старое и поверить если не ему, то опыту. «И будем как боги!» — прибавлял он насмешливо.
Соглашаясь
в необходимости труда, она винила себя первая за бездействие и чертила себе,
в недальнем будущем,
образ простого, но действительного дела, завидуя пока Марфеньке
в том, что та приспособила свой досуг и свои руки к домашнему хозяйству и отчасти к деревне.
— Нельзя жить, нельзя! — шептала она и шла
в свою часовню,
в ужасе смотрела на
образ, стоя на коленях.
Только вздохи боли показывали, что это стоит не статуя, а живая женщина.
Образ глядел на нее задумчиво, полуоткрытыми глазами, но как будто не видел ее, персты были сложены
в благословение, но не благословляли ее.
Он исхлестал ее вожжой. Она металась из угла
в угол, отпираясь, божась, что ему померещилось, что это был «дьявол
в ее
образе» и т. п. Но когда он бросил вожжу и взял полено, она застонала и после первого удара повалилась ему
в ноги, крича «виновата», и просила помилования.
Райский с ужасом отмахивался от этих, не званных
в горькие минуты, явлений своей беспощадной фантазии и устремил зоркое внимание за близкой ему страдалицей, наблюдая ее глазами и стараясь прочесть
в ее душе: что за
образ муки поселился
в ней?
Случайно наткнулась она на часовню
в поле, подняла голову, взглянула на
образ — и новый ужас, больше прежнего, широко выглянул из ее глаз. Ее отшатнуло
в сторону.
— Ты знаешь, нет ничего тайного, что не вышло бы наружу! — заговорила Татьяна Марковна, оправившись. — Сорок пять лет два человека только знали: он да Василиса, и я думала, что мы умрем все с тайной. А вот — она вышла наружу! Боже мой! — говорила как будто
в помешательстве Татьяна Марковна, вставая, складывая руки и протягивая их к
образу Спасителя, — если б я знала, что этот гром ударит когда-нибудь
в другую…
в мое дитя, — я бы тогда же на площади, перед собором,
в толпе народа, исповедала свой грех!