Неточные совпадения
Захар не старался изменить не только данного ему Богом
образа, но и своего костюма,
в котором ходил
в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу. Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что
в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ
в церковь или
в гости; а ливрея
в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.
Жизнь
в его глазах разделялась на две половины: одна состояла из труда и скуки — это у него были синонимы; другая — из покоя и мирного веселья. От этого главное поприще — служба на первых порах озадачила его самым неприятным
образом.
«Квартира, которую я занимаю во втором этаже дома,
в котором вы предположили произвести некоторые перестройки, вполне соответствует моему
образу жизни и приобретенной, вследствие долгого пребывания
в сем доме, привычке. Известясь через крепостного моего человека, Захара Трофимова, что вы приказали сообщить мне, что занимаемая мною квартира…»
Немец был человек дельный и строгий, как почти все немцы. Может быть, у него Илюша и успел бы выучиться чему-нибудь хорошенько, если б Обломовка была верстах
в пятистах от Верхлёва. А то как выучиться? Обаяние обломовской атмосферы,
образа жизни и привычек простиралось и на Верхлёво; ведь оно тоже было некогда Обломовкой; там, кроме дома Штольца, все дышало тою же первобытною ленью, простотою нравов, тишиною и неподвижностью.
Андрей подъехал к ней, соскочил с лошади, обнял старуху, потом хотел было ехать — и вдруг заплакал, пока она крестила и целовала его.
В ее горячих словах послышался ему будто голос матери, возник на минуту ее нежный
образ.
— Для самого труда, больше ни для чего. Труд —
образ, содержание, стихия и цель жизни, по крайней мере моей. Вон ты выгнал труд из жизни: на что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть,
в последний раз. Если ты и после этого будешь сидеть вот тут с Тарантьевыми и Алексеевыми, то совсем пропадешь, станешь
в тягость даже себе. Теперь или никогда! — заключил он.
В мечтах перед ним носился
образ высокой, стройной женщины, с покойно сложенными на груди руками, с тихим, но гордым взглядом, небрежно сидящей среди плющей
в боскете, легко ступающей по ковру, по песку аллеи, с колеблющейся талией, с грациозно положенной на плечи головой, с задумчивым выражением — как идеал, как воплощение целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой.
Когда же минутно являлась она
в его воображении, там возникал и тот
образ, тот идеал воплощенного покоя, счастья жизни: этот идеал точь-в-точь был — Ольга! Оба
образа сходились и сливались
в один.
Таким
образом опять все заглохло бы
в комнатах Обломова, если б не Анисья: она уже причислила себя к дому Обломова, бессознательно разделила неразрываемую связь своего мужа с жизнью, домом и особой Ильи Ильича, и ее женский глаз и заботливая рука бодрствовали
в запущенных покоях.
В снах тоже появилась своя жизнь: они населились какими-то видениями,
образами, с которыми она иногда говорила вслух… они что-то ей рассказывают, но так неясно, что она не поймет, силится говорить с ними, спросить, и тоже говорит что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру, что она бредила.
А Обломов, лишь проснется утром, первый
образ в воображении —
образ Ольги, во весь рост, с веткой сирени
в руках. Засыпал он с мыслью о ней, шел гулять, читал — она тут, тут.
Обломову нужды,
в сущности, не было, являлась ли Ольга Корделией и осталась ли бы верна этому
образу или пошла бы новой тропой и преобразилась
в другое видение, лишь бы она являлась
в тех же красках и лучах,
в каких она жила
в его сердце, лишь бы ему было хорошо.
И потому
в мелькнувшем
образе Корделии,
в огне страсти Обломова отразилось только одно мгновение, одно эфемерное дыхание любви, одно ее утро, один прихотливый узор. А завтра, завтра блеснет уже другое, может быть, такое же прекрасное, но все-таки другое…
В нем что-то сильно работает, но не любовь.
Образ Ольги пред ним, но он носится будто
в дали,
в тумане, без лучей, как чужой ему; он смотрит на него болезненным взглядом и вздыхает.
— Брось сковороду, пошла к барину! — сказал он Анисье, указав ей большим пальцем на дверь. Анисья передала сковороду Акулине, выдернула из-за пояса подол, ударила ладонями по бедрам и, утерев указательным пальцем нос, пошла к барину. Она
в пять минут успокоила Илью Ильича, сказав ему, что никто о свадьбе ничего не говорил: вот побожиться не грех и даже
образ со стены снять, и что она
в первый раз об этом слышит; говорили, напротив, совсем другое, что барон, слышь, сватался за барышню…
— Как можно говорить, чего нет? — договаривала Анисья, уходя. — А что Никита сказал, так для дураков закон не писан. Мне самой и
в голову-то не придет; день-деньской маешься, маешься — до того ли? Бог знает, что это! Вот образ-то на стене… — И вслед за этим говорящий нос исчез за дверь, но говор еще слышался с минуту за дверью.
Опять полились на Захара «жалкие» слова, опять Анисья заговорила носом, что «она
в первый раз от хозяйки слышит о свадьбе, что
в разговорах с ней даже помину не было, да и свадьбы нет, и статочное ли дело? Это выдумал, должно быть, враг рода человеческого, хоть сейчас сквозь землю провалиться, и что хозяйка тоже готова снять
образ со стены, что она про Ильинскую барышню и не слыхивала, а разумела какую-нибудь другую невесту…».
Но как же она думала: чем должно разрешиться это поклонение? Не может же оно всегда выражаться
в этой вечной борьбе пытливости Штольца с ее упорным молчанием. По крайней мере, предчувствовала ли она, что вся эта борьба его не напрасна, что он выиграет дело,
в которое положил столько воли и характера? Даром ли он тратит это пламя, блеск? Потонет ли
в лучах этого блеска
образ Обломова и той любви?..
Но если она заглушала даже всякий лукавый и льстивый шепот сердца, то не могла совладеть с грезами воображения: часто перед глазами ее, против ее власти, становился и сиял
образ этой другой любви; все обольстительнее, обольстительнее росла мечта роскошного счастья, не с Обломовым, не
в ленивой дремоте, а на широкой арене всесторонней жизни, со всей ее глубиной, со всеми прелестями и скорбями — счастья с Штольцем…
Вероятно, с летами она успела бы помириться с своим положением и отвыкла бы от надежд на будущее, как делают все старые девы, и погрузилась бы
в холодную апатию или стала бы заниматься добрыми делами; но вдруг незаконная мечта ее приняла более грозный
образ, когда из нескольких вырвавшихся у Штольца слов она ясно увидела, что потеряла
в нем друга и приобрела страстного поклонника. Дружба утонула
в любви.
Он пророчески вглядывался
в даль, и там, как
в тумане, появлялся ему
образ чувства, а с ним и женщины, одетой его цветом и сияющей его красками,
образ такой простой, но светлый, чистый.
Сначала ему снилась
в этом
образе будущность женщины вообще; когда же он увидел потом,
в выросшей и созревшей Ольге, не только роскошь расцветшей красоты, но и силу, готовую на жизнь и жаждущую разумения и борьбы с жизнью, все задатки его мечты,
в нем возник давнишний, почти забытый им
образ любви, и стала сниться
в этом
образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что
в симпатии их возможна истина — без шутовского наряда и без злоупотреблений.
А она, по самолюбивой застенчивости, долго не давала угадывать себя, и только после мучительной борьбы за границей он с изумлением увидел,
в какой
образ простоты, силы и естественности выросло это многообещавшее и забытое им дитя. Там мало-помалу открывалась перед ним глубокая бездна ее души, которую приходилось ему наполнять и никогда не наполнить.
Вдали ему опять улыбался новый
образ, не эгоистки Ольги, не страстно любящей жены, не матери-няньки, увядающей потом
в бесцветной, никому не нужной жизни, а что-то другое, высокое, почти небывалое…
Она содрогалась, изнемогала, но с мужественным любопытством глядела на этот новый
образ жизни, озирала его с ужасом и измеряла свои силы… Одна только любовь не изменяла ей и
в этом сне, она стояла верным стражем и новой жизни; но и она была не та!
Илью Ильича привели
в чувство, пустили кровь и потом объявили, что это был апоплексический удар и что ему надо повести другой
образ жизни.
Он лениво, машинально, будто
в забытьи, глядит
в лицо хозяйки, и из глубины его воспоминаний возникает знакомый, где-то виденный им
образ. Он добирался, когда и где слышал он это…
Дети ее пристроились, то есть Ванюша кончил курс наук и поступил на службу; Машенька вышла замуж за смотрителя какого-то казенного дома, а Андрюшу выпросили на воспитание Штольц и жена и считают его членом своего семейства. Агафья Матвеевна никогда не равняла и не смешивала участи Андрюши с судьбою первых детей своих, хотя
в сердце своем, может быть бессознательно, и давала им всем равное место. Но воспитание,
образ жизни, будущую жизнь Андрюши она отделяла целой бездной от жизни Ванюши и Машеньки.