Неточные совпадения
— Вы так часто обращаетесь к своему любимому предмету, к
любви, а посмотрите, cousin, ведь мы уж стары, пора перестать думать об этом! — говорила она, кокетливо глядя
в зеркало.
— Ах, только не у всех, нет, нет! И если вы не любили и еще полюбите когда-нибудь, тогда что будет с вами, с этой скучной комнатой? Цветы не будут стоять так симметрично
в вазах, и все здесь заговорит о
любви.
— Я вспомнила
в самом деле одну глупость и когда-нибудь расскажу вам. Я была еще девочкой. Вы увидите, что и у меня были и слезы, и трепет, и краска… et tout се que vous aimez tant! [и все, что вы так любите! (фр.)] Но расскажу с тем, чтобы вы больше о
любви, о страстях, о стонах и воплях не говорили. А теперь пойдемте к тетушкам.
В Петербурге Райский поступил
в юнкера: он с одушевлением скакал во фронте, млея и горя, с бегающими по спине мурашками, при звуках полковой музыки, вытягивался, стуча саблей и шпорами, при встрече с генералами, а по вечерам
в удалой компании на тройках уносился за город, на веселые пикники, или брал уроки жизни и
любви у столичных русских и нерусских «Армид»,
в том волшебном царстве, где «гаснет вера
в лучший край».
Мужчины, одни, среди дел и забот, по лени, по грубости, часто бросая теплый огонь, тихие симпатии семьи, бросаются
в этот мир всегда готовых романов и драм, как
в игорный дом, чтоб охмелеть
в чаду притворных чувств и дорого купленной неги. Других молодость и пыл влекут туда,
в царство поддельной
любви, со всей утонченной ее игрой, как гастронома влечет от домашнего простого обеда изысканный обед искусного повара.
Там был записан старый эпизод, когда он только что расцветал, сближался с жизнью, любил и его любили. Он записал его когда-то под влиянием чувства, которым жил, не зная тогда еще, зачем, — может быть, с сентиментальной целью посвятить эти листки памяти своей тогдашней подруги или оставить для себя заметку и воспоминание
в старости о молодой своей
любви, а может быть, у него уже тогда бродила мысль о романе, о котором он говорил Аянову, и мелькал сюжет для трогательной повести из собственной жизни.
Полгода томилась мать на постели и умерла. Этот гроб, ставши между ими и браком — глубокий траур, вдруг облекший ее молодую жизнь, надломил и ее хрупкий, наследственно-болезненный организм,
в котором, еще сильнее скорби и недуга, горела
любовь и волновала нетерпением и жаждой счастья.
А он мечтал о страсти, о ее бесконечно разнообразных видах, о всех сверкающих молниях, о всем зное сильной, пылкой, ревнивой
любви, и тогда, когда они вошли
в ее лето,
в жаркую пору.
Но фантазия требовала роскоши, тревог. Покой усыплял ее — и жизнь его как будто останавливалась. А она ничего этого не знала, не подозревала, какой змей гнездился
в нем рядом с
любовью.
Это был чистый, светлый образ, как Перуджиниевская фигура, простодушно и бессознательно живший и любивший, с
любовью пришедший
в жизнь и с
любовью отходящий от нее, да с кроткой и тихой молитвой.
Она прожила бы до старости, не упрекнув ни жизнь, ни друга, ни его непостоянную
любовь, и никого ни
в чем, как не упрекает теперь никого и ничто за свою смерть. И ее болезненная, страдальческая жизнь, и преждевременная смерть казались ей — так надо.
Это был не подвиг, а долг. Без жертв, без усилий и лишений нельзя жить на свете: «Жизнь — не сад,
в котором растут только одни цветы», — поздно думал он и вспомнил картину Рубенса «Сад
любви», где под деревьями попарно сидят изящные господа и прекрасные госпожи, а около них порхают амуры.
Через неделю после того он шел с поникшей головой за гробом Наташи, то читая себе проклятия за то, что разлюбил ее скоро, забывал подолгу и почасту, не берег, то утешаясь тем, что он не властен был
в своей
любви, что сознательно он никогда не огорчил ее, был с нею нежен, внимателен, что, наконец, не
в нем, а
в ней недоставало материала, чтоб поддержать неугасимое пламя, что она уснула
в своей
любви и уже никогда не выходила из тихого сна, не будила и его, что
в ней не было признака страсти, этого бича, которым подгоняется жизнь, от которой рождается благотворная сила, производительный труд…
— Смущение? Я смутилась? — говорила она и поглядела
в зеркало. — Я не смутилась, а вспомнила только, что мы условились не говорить о
любви. Прошу вас, cousin, — вдруг серьезно прибавила она, — помнить уговор. Не будем, пожалуйста, говорить об этом.
Он удивился этой просьбе и задумался. Она и прежде просила, но шутя, с улыбкой. Самолюбие шепнуло было ему, что он постучался
в ее сердце недаром, что оно отзывается, что смущение и внезапная, неловкая просьба не говорить о
любви — есть боязнь, осторожность.
— Вот что значит Олимп! — продолжал он. — Будь вы просто женщина, не богиня, вы бы поняли мое положение, взглянули бы
в мое сердце и поступили бы не сурово, а с пощадой, даже если б я был вам совсем чужой. А я вам близок. Вы говорите, что любите меня дружески, скучаете, не видя меня… Но женщина бывает сострадательна, нежна, честна, справедлива только с тем, кого любит, и безжалостна ко всему прочему. У злодея под ножом скорее допросишься пощады, нежели у женщины, когда ей нужно закрыть свою
любовь и тайну.
— Что ж, прекрасно! Италия, небо, солнце и
любовь… — говорил он, качая,
в волнении, ногой.
Он шел тихий, задумчивый, с блуждающим взглядом, погруженный глубоко
в себя.
В нем постепенно гасли боли корыстной
любви и печали. Не стало страсти, не стало как будто самой Софьи, этой суетной и холодной женщины; исчезла пестрая мишура украшений; исчезли портреты предков, тетки, не было и ненавистного Милари.
Но ни ревности, ни боли он не чувствовал и только трепетал от красоты как будто перерожденной, новой для него женщины. Он любовался уже их
любовью и радовался их радостью, томясь жаждой превратить и то и другое
в образы и звуки.
В нем умер любовник и ожил бескорыстный артист.
Она обняла его раза три. Слезы навернулись у ней и у него.
В этих объятиях,
в голосе,
в этой вдруг охватившей ее радости — точно как будто обдало ее солнечное сияние — было столько нежности,
любви, теплоты!
Студенты все влюблялись
в нее, по очереди или по несколько
в одно время. Она всех водила за нос и про
любовь одного рассказывала другому и смеялась над первым, потом с первым над вторым. Некоторые из-за нее перессорились.
— Полноте: ни
в вас, ни
в кого! — сказал он, — мое время уж прошло: вон седина пробивается! И что вам за
любовь — у вас муж, у меня свое дело… Мне теперь предстоит одно: искусство и труд. Жизнь моя должна служить и тому и другому…
Я вижу, где обман, знаю, что все — иллюзия, и не могу ни к чему привязаться, не нахожу ни
в чем примирения: бабушка не подозревает обмана ни
в чем и ни
в ком, кроме купцов, и
любовь ее, снисхождение, доброта покоятся на теплом доверии к добру и людям, а если я… бываю снисходителен, так это из холодного сознания принципа, у бабушки принцип весь
в чувстве,
в симпатии,
в ее натуре!
Марина потеряла милости барыни за то, что познала «
любовь и ее тревоги»
в лице Никиты, потом Петра, потом Терентья и так далее и так далее.
Не было лакея
в дворне, видного парня
в деревне, на котором бы она не остановила благосклонного взгляда. Границ и пределов ее
любвям не было.
Полина Карповна вдова. Она все вздыхает, вспоминая «несчастное супружество», хотя все говорят, что муж у ней был добрый, смирный человек и
в ее дела никогда не вмешивался. А она называет его «тираном», говорит, что молодость ее прошла бесплодно, что она не жила
любовью и счастьем, и верит, что «час ее пробьет, что она полюбит и будет любить идеально».
Здесь все мешает ему. Вон издали доносится до него песенка Марфеньки: «Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя!» — поет она звонко, чисто, и никакого звука
любви не слышно
в этом голосе, который вольно раздается среди тишины
в огороде и саду; потом слышно, как она беспечно прервала пение и тем же тоном, каким пела, приказывает из окна Матрене собрать с гряд салату, потом через минуту уж звонко смеется
в толпе соседних детей.
— Пойду к ней, надо объясниться. Где она? Ведь это любопытство — больше ничего: не
любовь же
в самом деле!.. — решил он.
На другой день Райский чувствовал себя веселым и свободным от всякой злобы, от всяких претензий на взаимность Веры, даже не нашел
в себе никаких следов зародыша
любви.
Он так целиком и хотел внести эту картину-сцену
в свой проект и ею закончить роман, набросав на свои отношения с Верой таинственный полупокров: он уезжает непонятый, не оцененный ею, с презрением к
любви и ко всему тому, что нагромоздили на это простое и несложное дело люди, а она останется с жалом — не
любви, а предчувствия ее
в будущем, и с сожалением об утрате, с туманными тревогами сердца, со слезами, и потом вечной, тихой тоской до замужества — с советником палаты!
Он так торжественно дал слово работать над собой, быть другом
в простом смысле слова. Взял две недели сроку! Боже! что делать! какую глупую муку нажил, без
любви, без страсти: только одни какие-то добровольные страдания, без наслаждений! И вдруг окажется, что он, небрежный, свободный и гордый (он думал, что он гордый!), любит ее, что даже у него это и «по роже видно», как по-своему, цинически заметил это проницательная шельма, Марк!
И
в то же время, среди этой борьбы, сердце у него замирало от предчувствия страсти: он вздрагивал от роскоши грядущих ощущений, с
любовью прислушивался к отдаленному рокотанью грома и все думал, как бы хорошо разыгралась страсть
в душе, каким бы огнем очистила застой жизни и каким благотворным дождем напоила бы это засохшее поле, все это былие, которым поросло его существование.
— Наоборот: ты не могла сделать лучше, если б хотела
любви от меня. Ты гордо оттолкнула меня и этим раздражила самолюбие, потом окружила себя тайнами и раздражила любопытство. Красота твоя, ум, характер сделали остальное — и вот перед тобой влюбленный
в тебя до безумия! Я бы с наслаждением бросился
в пучину страсти и отдался бы потоку: я искал этого, мечтал о страсти и заплатил бы за нее остальною жизнью, но ты не хотела, не хочешь… да?
— Ну, я боролся что было сил во мне, — ты сама видела, — хватался за всякое средство, чтоб переработать эту
любовь в дружбу, но лишь пуще уверовал
в невозможность дружбы к молодой, прекрасной женщине — и теперь только вижу два выхода из этого положения…
— Один ты заперла мне: это взаимность, — продолжал он. — Страсть разрешается путем уступок, счастья, и обращается там, смотря по обстоятельствам, во что хочешь:
в дружбу, пожалуй,
в глубокую, святую, неизменную
любовь — я ей не верю, — но во что бы ни было, во всяком случае,
в удовлетворение,
в покой… Ты отнимаешь у меня всякую надежду… на это счастье… да?
— Странная просьба, брат, дать горячку! Я не верю страсти — что такое страсть? Счастье, говорят,
в глубокой, сильной
любви…
Возвышенная
любовь — это мундир,
в который хотят нарядить страсть, но она беспрестанно лезет вон и рвет его.
Видишь ли, Вера, как прекрасна страсть, что даже один след ее кладет яркую печать на всю жизнь, и люди не решаются сознаться
в правде — то есть что
любви уже нет, что они были
в чаду, не заметили, прозевали ее, упиваясь, и что потом вся жизнь их окрашена
в те великолепные цвета, которыми горела страсть!..
— Вы рассудите, бабушка: раз
в жизни девушки расцветает весна — и эта весна —
любовь. И вдруг не дать свободы ей расцвесть, заглушить, отнять свежий воздух, оборвать цветы… За что же и по какому праву вы хотите заставить, например, Марфеньку быть счастливой по вашей мудрости, а не по ее склонности и влечениям?
— Не шути этим, Борюшка; сам сказал сейчас, что она не Марфенька! Пока Вера капризничает без причины, молчит, мечтает одна — Бог с ней! А как эта змея,
любовь, заберется
в нее, тогда с ней не сладишь! Этого «рожна» я и тебе, не только девочкам моим, не пожелаю. Да ты это с чего взял: говорил, что ли, с ней, заметил что-нибудь? Ты скажи мне, родной, всю правду! — умоляющим голосом прибавила она, положив ему на плечо руку.
— Куда ему? Умеет он любить! Он даже и слова о
любви не умеет сказать: выпучит глаза на меня — вот и вся
любовь! точно пень! Дались ему книги, уткнет нос
в них и возится с ними. Пусть же они и любят его! Я буду для него исправной женой, а любовницей (она сильно потрясла головой) — никогда!
Ивана Ивановича «лесничим» прозвали потому, что он жил
в самой чаще леса,
в собственной усадьбе, сам занимался с
любовью этим лесом, растил, холил, берег его, с одной стороны, а с другой — рубил, продавал и сплавлял по Волге. Лесу было несколько тысяч десятин, и лесное хозяйство устроено и ведено было с редкою аккуратностью; у него одного
в той стороне устроен был паровой пильный завод, и всем заведовал, над всем наблюдал сам Тушин.
— Нет, не всегда… Ей и
в голову не пришло бы следить. Послушайте, «раб мой», — полунасмешливо продолжала она, — без всяких уверток скажите, вы сообщили ей ваши догадки обо мне, то есть о
любви, о синем письме?
— Нет, — живо перебил Райский, — бабушка верит
в твою безграничную к ней
любовь, только сама не знает почему. Она мне это говорила.
— Слава Богу! благодарю вас, что вы мне это передали! Теперь послушайте, что я вам скажу, и исполните слепо. Подите к ней и разрушьте
в ней всякие догадки о
любви, об экстазе, всё, всё. Вам это не трудно сделать — и вы сделаете, если любите меня.
Любовь его к матери наружно выражалась также бурно и неистово, до экстаза.
В припадке нежности он вдруг бросится к ней, обеими руками обовьет шею и облепит горячими поцелуями: тут уже между ними произойдет буквально драка.
Марфенька зажимала уши или уходила вон, лишь только Викентьев,
в объяснениях своих, выйдет из пределов обыкновенных выражений и заговорит о
любви к ней языком романа или повести.
— Сам я не умею, — продолжал Леонтий, — известно, муж — она любит, я люблю, мы любим… Это спряжение мне и
в гимназии надоело. Вся ее
любовь — все ее заботы, жизнь — все мое…
К Полине Карповне Райский не показывался, но она показывалась к нему
в дом, надоедая то ему — своими пресными нежностями, то бабушке — непрошеными советами насчет свадебных приготовлений и особенно — размышлениями о том, что «брак есть могила
любви», что избранные сердца, несмотря на все препятствия, встречаются и вне брака, причем нежно поглядывала на Райского.
— Ты прелесть, Вера, ты наслаждение! у тебя столько же красоты
в уме, сколько
в глазах! Ты вся — поэзия, грация, тончайшее произведение природы! — Ты и идея красоты, и воплощение идеи — и не умирать от
любви к тебе? Да разве я дерево! Вон Тушин, и тот тает…