Неточные совпадения
— На этом разве можно писать? — спросил Обломов, бросив бумагу. —
Я этим на ночь стакан закрывал, чтоб туда не
попало что-нибудь… ядовитое.
— А
я, — продолжал Обломов голосом оскорбленного и не оцененного по достоинству человека, — еще забочусь день и ночь, тружусь, иногда голова горит, сердце замирает, по ночам не
спишь, ворочаешься, все думаешь, как бы лучше… а о ком?
Ты, может быть, думаешь, глядя, как
я иногда покроюсь совсем одеялом с головой, что
я лежу как пень да
сплю; нет, не
сплю я, а думаю все крепкую думу, чтоб крестьяне не потерпели ни в чем нужды, чтоб не позавидовали чужим, чтоб не плакались на
меня Господу Богу на Страшном суде, а молились бы да поминали
меня добром.
«Ведь и
я бы мог все это… — думалось ему, — ведь
я умею, кажется, и писать; писывал, бывало, не то что письма, и помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“ и халата никогда не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут он зевнул… — почти не
спит… „другой“ тешится жизнью, везде бывает, все видит, до всего ему дело… А
я!
я… не „другой“!» — уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.
Когда нянька мрачно повторяла слова медведя: «Скрипи, скрипи, нога липовая;
я по селам шел, по деревне шел, все бабы
спят, одна баба не
спит, на моей шкуре сидит, мое мясо варит, мою шерстку прядет» и т. д.; когда медведь входил, наконец, в избу и готовился схватить похитителя своей ноги, ребенок не выдерживал: он с трепетом и визгом бросался на руки к няне; у него брызжут слезы испуга, и вместе хохочет он от радости, что он не в когтях у зверя, а на лежанке, подле няни.
Ты делал со
мной дела, стало быть, знаешь, что у
меня есть некоторый капитал; но ты прежде смерти моей на него не рассчитывай, а
я, вероятно, еще проживу лет двадцать, разве только камень
упадет на голову.
Самолюбие! — прибавила она задумчиво, — но
я не знаю, как оно сюда
попало, в мое пение?
— Поверьте
мне, это было невольно…
я не мог удержаться… — заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. — Если б гром загремел тогда, камень
упал бы надо
мной,
я бы все-таки сказал. Этого никакими силами удержать было нельзя… Ради Бога, не подумайте, чтоб
я хотел…
Я сам через минуту Бог знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово…
«Нет, она не такая, она не обманщица, — решил он, — обманщицы не смотрят таким ласковым взглядом; у них нет такого искреннего смеха… они все пищат… Но… она, однако ж, не сказала, что любит! — вдруг опять подумал в испуге: это он так себе растолковал… — А досада отчего же?.. Господи! в какой
я омут
попал!»
— Для чего, для кого
я буду жить? — говорил он, идучи за ней. — Чего искать, на что направить мысль, намерения? Цвет жизни
опал, остались только шипы.
— Разве
мне не будет больно ужо, когда вы будете уходить? — прибавила она. — Разве
я не стану торопиться поскорей лечь
спать, чтоб заснуть и не видать скучной ночи? Разве завтра не пошлю к вам утром? Разве…
— Вот оно что! — с ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. — Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно,
попал ошибкой… Другой только явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется… ужасно!
Я похищаю чужое!
Я — вор! Что
я делаю, что
я делаю? Как
я ослеп! Боже мой!
— У сердца, когда оно любит, есть свой ум, — возразила она, — оно знает, чего хочет, и знает наперед, что будет.
Мне вчера нельзя было прийти сюда: к нам вдруг приехали гости, но
я знала, что вы измучились бы, ожидая
меня, может быть, дурно бы
спали:
я пришла, потому что не хотела вашего мученья… А вы… вам весело, что
я плачу. Смотрите, смотрите, наслаждайтесь!..
—
Я и так дурно
спал, Ольга;
я измучился ночь…
— Вы боитесь, — возразила она колко, —
упасть «на дно бездны»; вас пугает будущая обида, что
я разлюблю вас!.. «
Мне будет худо», пишете вы…
И
я иногда тоже не
сплю от этого, но не терзаю вас догадками о будущем, потому что верю в лучшее.
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем это письмо? К чему
я не
спал всю ночь, писал утром? Вот теперь, как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно
спать хочется. А если б письма не было, и ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
— Почему? — повторила она и быстро обернулась к нему с веселым лицом, наслаждаясь тем, что на каждом шагу умеет ставить его в тупик. — А потому, — с расстановкой начала потом, — что вы не
спали ночь, писали все для
меня;
я тоже эгоистка! Это, во-первых…
— Пока она смотрела только на
меня, — прибавил он, —
я ничего; но когда этот же взгляд
упал на тебя, у
меня руки и ноги похолодели…
— Что вы! — живо возразил Обломов. —
Спать днем!
Мне просто скучно.
— Что ты такой нахмуренный сегодня? Молчишь? Ты не рад?
Я думала, ты с ума сойдешь от радости, а он точно
спит. Проснитесь, сударь, с вами Ольга!
— Ах, нет! Ты все свое! Как не надоест! Что такое
я хотела сказать?.. Ну, все равно, после вспомню. Ах, как здесь хорошо: листья все
упали, feuilles d’automne [осенние листья (фр.).] — помнишь Гюго? Там вон солнце, Нева… Пойдем к Неве, покатаемся в лодке…
— Сюда? — рассеянно повторила она. — Как
я сюда
попала? Да вот так, пришла… Постой… да что об этом говорить!
«Ах, Боже мой, до чего дошло! Какой камень вдруг
упал на
меня! Что
я теперь стану делать? Сонечка! Захар! франты…»
— Плачет, не
спит этот ангел! — восклицал Обломов. — Господи! Зачем она любит
меня? Зачем
я люблю ее? Зачем мы встретились? Это все Андрей: он привил любовь, как оспу, нам обоим. И что это за жизнь, всё волнения да тревоги! Когда же будет мирное счастье, покой?
— А не боялся, что
я не
спала ночь, Бог знает что передумала и чуть не слегла в постель? — сказала она, поводя по нем испытующим взглядом.
Что ж ты удивляешься, что в те дни, когда не вижу тебя,
я засыпаю и
падаю?
Я видала счастливых людей, как они любят, — прибавила она со вздохом, — у них все кипит, и покой их не похож на твой: они не опускают головы; глаза у них открыты; они едва
спят, они действуют!
А то нет тебя —
я гасну,
падаю!
— Он женится! Хочешь об заклад, что не женится? — возразил он. — Да ему Захар и спать-то помогает, а то жениться! Доселе
я ему все благодетельствовал: ведь без
меня, братец ты мой, он бы с голоду умер или в тюрьму
попал. Надзиратель придет, хозяин домовый что-нибудь спросит, так ведь ни в зуб толкнуть — все
я! Ничего не смыслит…
— Это пройдет, — слабо сказала она, — это нервы;
я дурно
спала ночь. Катя, затвори дверь, а вы подождите
меня:
я оправлюсь и выйду.
— Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А
я? Ты видишь, какая
я?
Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы
спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь?
Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
— Вы хотите, чтоб
я не
спала всю ночь? — перебила она, удерживая его за руку и сажая на стул. — Хотите уйти, не сказав, что это… было, что
я теперь, что
я… буду. Пожалейте, Андрей Иваныч: кто же
мне скажет? Кто накажет
меня, если
я стою, или… кто простит? — прибавила она и взглянула на него с такой нежной дружбой, что он бросил шляпу и чуть сам не бросился пред ней на колени.
— Нет, скажи, напомни, что
я встретился ей затем, чтоб вывести ее на путь, и что
я благословляю эту встречу, благословляю ее и на новом пути! Что, если б другой… — с ужасом прибавил он, — а теперь, — весело заключил он, —
я не краснею своей роли, не каюсь; с души тяжесть
спала; там ясно, и
я счастлив. Боже! благодарю тебя!
— Да, может быть, — серьезно сказала она, — это что-нибудь в этом роде, хотя
я ничего не чувствую. Ты видишь, как
я ем, гуляю,
сплю, работаю. Вдруг как будто найдет на
меня что-нибудь, какая-то хандра…
мне жизнь покажется… как будто не все в ней есть… Да нет, ты не слушай: это все пустое…
— Не бойся, — сказал он, — ты, кажется, не располагаешь состареться никогда! Нет, это не то… в старости силы
падают и перестают бороться с жизнью. Нет, твоя грусть, томление — если это только то, что
я думаю, — скорее признак силы… Поиски живого, раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть… временное недовольство жизнью… Это грусть души, вопрошающей жизнь о ее тайне… Может быть, и с тобой то же… Если это так — это не глупости.
— Ты ли это, Илья? — упрекал он. — Ты отталкиваешь
меня, и для нее, для этой женщины!.. Боже мой! — почти закричал он, как от внезапной боли. — Этот ребенок, что
я сейчас видел… Илья, Илья! Беги отсюда, пойдем, пойдем скорее! Как ты
пал! Эта женщина… что она тебе…
Неточные совпадения
Хлестаков. А, да
я уж вас видел. Вы, кажется, тогда
упали? Что, как ваш нос?
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они
мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у
меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты
мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у
меня проговоришься.
Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему
я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко
мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места
упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Анна Андреевна. Перестань, ты ничего не знаешь и не в свое дело не мешайся! «
Я, Анна Андреевна, изумляюсь…» В таких лестных рассыпался словах… И когда
я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», — он вдруг
упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте
меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то
я смертью окончу жизнь свою».