Неточные совпадения
— Знаю
я, как ты встаешь: ты бы тут до обеда провалялся. Эй, Захар! Где ты там, старый
дурак? Давай скорей одеваться барину.
— Оттреплет этакий барин! — говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не барин, дай Бог ему здоровья!
Я у него как в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду
дураком не назвал; живу в добре, в покое, ем с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А в деревне у
меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс
мне!
Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
—
Дурак,
дурак! — вдруг вслух сказал он, хватая ландыши, ветку, и почти бегом бросился по аллее. —
Я прощенья просил, а она… ах, ужели?.. Какая мысль!
— Что за
дурак! разве это не правда? — сказал Захар. — Вон
я и кости, пожалуй, покажу…
— Вот дурак-то! — твердил Обломов. — Ты бы еще рассказал, что ты рубашку на
меня надеваешь навыворот.
— Как можно говорить, чего нет? — договаривала Анисья, уходя. — А что Никита сказал, так для
дураков закон не писан.
Мне самой и в голову-то не придет; день-деньской маешься, маешься — до того ли? Бог знает, что это! Вот образ-то на стене… — И вслед за этим говорящий нос исчез за дверь, но говор еще слышался с минуту за дверью.
—
Я думал, что болтовня их взволнует тебя. Катя, Марфа, Семен и этот
дурак Никита Бог знает что говорят…
— Хорош друг! — говорил Тарантьев. —
Я слышал, он и невесту у тебя поддел; благодетель, нечего сказать! Ну, брат,
дурак ты, земляк…
— Нет, не оставлю! Ты
меня не хотел знать, ты неблагодарный!
Я пристроил тебя здесь, нашел женщину-клад. Покой, удобство всякое — все доставил тебе, облагодетельствовал кругом, а ты и рыло отворотил. Благодетеля нашел: немца! На аренду имение взял; вот погоди: он тебя облупит, еще акций надает. Уж пустит по миру, помяни мое слово!
Дурак, говорю тебе, да мало
дурак, еще и скот вдобавок, неблагодарный!
— Что кричишь-то?
Я сам закричу на весь мир, что ты
дурак, скотина! — кричал Тарантьев. —
Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян, в своем уме, давай, говорю тебе,
я без того не выйду…
«Черт возьми! — продолжал он почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто… Ведь и
я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну что, если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
— Ты все выпытываешь меня, Клим Иванов! А, конечно, сам лучше, чем я, все знаешь. Чего же выпытывать? Насколько
я дурак, я сам знаю, ты помоги мне понять: почему я дурак?
— Для чего спросил я сдуру, чем он мажет сапоги! — произнес Чуб, поглядывая на двери, в которые вышел голова. — Ай да Солоха! эдакого человека засадить в мешок!.. Вишь, чертова баба! А
я дурак… да где же тот проклятый мешок?
Неточные совпадения
— Разумеется,
я это очень понимаю. Экой
дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
— Врешь, врешь, и не воображал чесать;
я думаю,
дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли
я был доселе?
«Просто
дурак я», — говорил он сам себе.
—
Я не могу здесь больше оставаться:
мне смерть глядеть на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и без
меня. Отберите у этого
дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!