Неточные совпадения
— Где же
оно? —
с досадой возразил Илья Ильич. — Я
его не проглотил. Я очень хорошо помню,
что ты
взял у меня и куда-то вон тут положил. А то вот где
оно, смотри!
И, поставив поднос,
он поднял
с пола,
что уронил:
взяв булку,
он дунул на нее и положил на стол.
Обломов
взял письмо и
с недоумением ворочал
его в руках, не зная,
что с ним делать.
— Ну, я перво-наперво притаился: солдат и ушел
с письмом-то. Да верхлёвский дьячок видал меня,
он и сказал. Пришел вдругорядь. Как пришли вдругорядь-то, ругаться стали и отдали письмо, еще пятак
взяли. Я спросил,
что, мол, делать мне
с ним, куда
его деть? Так вот велели вашей милости отдать.
Отец
взял его одной рукой за воротник, вывел за ворота, надел
ему на голову фуражку и ногой толкнул сзади так,
что сшиб
с ног.
Когда
он подрос, отец сажал
его с собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую
возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на
что годится. Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало.
Он даже усмехнулся, так
что бакенбарды поднялись в сторону, и покачал головой. Обломов не поленился, написал,
что взять с собой и
что оставить дома. Мебель и прочие вещи поручено Тарантьеву отвезти на квартиру к куме, на Выборгскую сторону, запереть
их в трех комнатах и хранить до возвращения из-за границы.
Но когда однажды
он понес поднос
с чашками и стаканами, разбил два стакана и начал, по обыкновению, ругаться и хотел бросить на пол и весь поднос, она
взяла поднос у
него из рук, поставила другие стаканы, еще сахарницу, хлеб и так уставила все,
что ни одна чашка не шевельнулась, и потом показала
ему, как
взять поднос одной рукой, как плотно придержать другой, потом два раза прошла по комнате, вертя подносом направо и налево, и ни одна ложечка не пошевелилась на
нем, Захару вдруг ясно стало,
что Анисья умнее
его!
«
Что, если тут коварство, заговор… И
с чего я
взял,
что она любит меня? Она не сказала: это сатанинский шепот самолюбия! Андрей! Ужели?.. быть не может: она такая, такая… Вон она какая!» — вдруг радостно сказал
он, завидя идущую
ему навстречу Ольгу.
—
Что я наделал! — шептал
он с ужасом,
взяв ее руку и стараясь оторвать от лица.
— Прочел мои книги?
Что они? Я
возьму их с собой.
— А куда вы
с вельможей ухлопали тысячу рублей,
что я дал
ему на прожитье? — спросил
он. — Где же я денег
возьму? Ты знаешь, я в законный брак вступаю: две семьи содержать не могу, а вы
с барином-то по одежке протягивайте ножки.
Ужас! Она не додумалась до конца, а торопливо оделась, наняла извозчика и поехала к мужниной родне, не в Пасху и Рождество, на семейный обед, а утром рано,
с заботой,
с необычайной речью и вопросом,
что делать, и
взять у
них денег.
— На вот, я тебе подарю, не хочешь ли? — прибавил
он. —
Что с нее
взять? Дом,
что ли,
с огородишком? И тысячи не дадут:
он весь разваливается. Да
что я, нехристь,
что ли, какой? По миру ее пустить
с ребятишками?
Штольц уехал в тот же день, а вечером к Обломову явился Тарантьев.
Он не утерпел, чтобы не обругать
его хорошенько за кума.
Он не
взял одного в расчет:
что Обломов, в обществе Ильинских, отвык от подобных
ему явлений и
что апатия и снисхождение к грубости и наглости заменились отвращением. Это бы уж обнаружилось давно и даже проявилось отчасти, когда Обломов жил еще на даче, но
с тех пор Тарантьев посещал
его реже и притом бывал при других и столкновений между
ними не было.
—
Что,
взяли? — промолвил Захар Агафье Матвеевне и Анисье, которые пришли
с Ильей Ильичом, надеясь,
что его участие поведет к какой-нибудь перемене. Потом
он усмехнулся по-своему, во все лицо, так
что брови и бакенбарды подались в стороны.
Поэтому она беспрекословно, даже
с некоторою радостью, согласилась на предложение Штольца
взять его на воспитание, полагая,
что там
его настоящее место, а не тут, «в черноте»,
с грязными ее племянниками, детками братца.
Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это
с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом,
он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть
оно и
возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то,
что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра,
взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так
что Чичиков, вместе
с бумагами, получил даже и все теплое,
что нужно было для покрытия бренного
его тела.
— Маловато, барин, — сказала старуха, однако ж
взяла деньги
с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять
им дверь. Она была не в убытке, потому
что запросила вчетверо против того,
что стоила водка.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж
он не купец,
он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе
взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам.
Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то
что кухарка…
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил
с нею в разговор и расспросил, сама ли она держит трактир, или есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и
с ними ли живут сыновья, и
что старший сын холостой или женатый человек, и какую
взял жену,
с большим ли приданым или нет, и доволен ли был тесть, и не сердился ли,
что мало подарков получил на свадьбе, — словом, не пропустил ничего.