Неточные совпадения
— Что ж делать? —
вот он чем отделывается от меня! — отвечал Илья Ильич. — Он меня спрашивает! Мне что за дело? Ты не беспокой меня, а там, как хочешь, так и распорядись,
только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина!
— Поезжайте, душенька Илья Ильич! Софья Николаевна с Лидией будут в экипаже
только две, напротив в коляске есть скамеечка:
вот бы вы с ними…
— Молодец! — сказал Обломов. —
Вот только работать с восьми часов до двенадцати, с двенадцати до пяти, да дома еще — ой, ой!
— А
вот наш Семен Семеныч так неисправим, — сказал Судьбинский, —
только мастер пыль в глаза пускать.
— Из чего же они бьются: из потехи, что ли, что
вот кого-де ни возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того, что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие
только. Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один
только видимый, грубый смех, злость…
— А
вот некоторые так любят переезжать, — сказал Алексеев, — в том
только и удовольствие находят, как бы квартиру переменить…
— Да вы слышите, что он пишет? Чем бы денег прислать, утешить как-нибудь, а он, как на смех,
только неприятности делает мне! И ведь всякий год!
Вот я теперь сам не свой! «Тысящи яко две помене»!
— Да, большой убыток, — сказал Алексеев, — две тысячи — не шутка!
Вот Алексей Логиныч, говорят, тоже получит нынешний год
только двенадцать тысяч вместо семнадцати.
И сама история
только в тоску повергает: учишь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив человек;
вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, все готовит ясные дни.
Вот настали они — тут бы хоть сама история отдохнула: нет, опять появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться… Не остановятся ясные дни, бегут — и все течет жизнь, все течет, все ломка да ломка.
— Ах, — скажет он иногда при этом Обломову с удивлением. — Посмотрите-ка, сударь, какая диковина: взял
только в руки
вот эту штучку, а она и развалилась!
Кто-то напомнил ему, что
вот кстати бы уж и ворота исправить, и крыльцо починить, а то, дескать, сквозь ступеньки не
только кошки, и свиньи пролезают в подвал.
Вот и мальчишки: он бац снегом — мимо: сноровки нет,
только хотел захватить еще снежку, как все лицо залепила ему целая глыба снегу: он упал; и больно ему с непривычки, и весело, и хохочет он, и слезы у него на глазах…
—
Вот,
вот этак же, ни дать ни взять, бывало, мой прежний барин, — начал опять тот же лакей, что все перебивал Захара, — ты, бывало, думаешь, как бы повеселиться, а он вдруг, словно угадает, что ты думал, идет мимо, да и ухватит
вот этак,
вот как Матвей Мосеич Андрюшку. А это что, коли
только ругается! Велика важность: «лысым чертом» выругает!
— Ячмени одолели:
только на той неделе один сошел с правого глаза, а теперь
вот садится другой.
— Слушаю, батюшка, Андрей Иваныч,
вот только сапоги почищу, — охотливо говорил Захар.
Говоря это, глядят друг на друга такими же глазами: «
вот уйди
только за дверь, и тебе то же будет»…
— Да
вот я кончу
только… план… — сказал он. — Да Бог с ними! — с досадой прибавил потом. — Я их не трогаю, ничего не ищу; я
только не вижу нормальной жизни в этом. Нет, это не жизнь, а искажение нормы, идеала жизни, который указала природа целью человеку…
«Чему ж улыбаться? — продолжал думать Обломов. — Если у ней есть сколько-нибудь сердца, оно должно бы замереть, облиться кровью от жалости, а она… ну, Бог с ней! Перестану думать!
Вот только съезжу сегодня отобедаю — и ни ногой».
— Да, непременно,
вот как
только Андрей Иваныч соберется.
—
Вот оно что! — с ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. — Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой
только явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я — вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! Боже мой!
«Я соблазнитель, волокита! Недостает
только, чтоб я, как этот скверный старый селадон, с маслеными глазами и красным носом, воткнул украденный у женщины розан в петлицу и шептал на ухо приятелю о своей победе, чтоб… чтоб… Ах, Боже мой, куда я зашел!
Вот где пропасть! И Ольга не летает высоко над ней, она на дне ее… за что, за что…»
— Нет, двое детей со мной, от покойного мужа: мальчик по восьмому году да девочка по шестому, — довольно словоохотливо начала хозяйка, и лицо у ней стало поживее, — еще бабушка наша, больная, еле ходит, и то в церковь
только; прежде на рынок ходила с Акулиной, а теперь с Николы перестала: ноги стали отекать. И в церкви-то все больше сидит на ступеньке.
Вот и
только. Иной раз золовка приходит погостить да Михей Андреич.
—
Вот только домелю кофе, — шептала про себя хозяйка, — сахар буду колоть. Еще не забыть за корицей послать.
— Нет, я здоров и счастлив, — поспешил он сказать, чтоб
только дело не доходило до добыванья тайн у него из души. — Я
вот только тревожусь, как ты одна…
— Ничего; что нам делать-то?
Вот это я сама надвяжу, эти бабушке дам; завтра золовка придет гостить; по вечерам нечего будет делать, и надвяжем. У меня Маша уж начинает вязать,
только спицы все выдергивает: большие, не по рукам.
—
Вот только свадьбы боюсь! — сказал Иван Матвеевич.
—
Вот только дострочу эту строчку, — говорила она почти про себя, — ужинать станем.
—
Вот это прекрасно! Как вы милы, что вспомнили, Агафья Матвеевна!
Только не забыла бы Анисья.
И очарование разрушено этим явным, не скрываемым ни перед кем желанием и этой пошлой, форменной похвалой его искусству рассказывать. Он
только соберет все мельчайшие черты,
только удастся ему соткать тончайшее кружево, остается закончить какую-нибудь петлю —
вот ужо,
вот сейчас…
Она поумничала, думала, что стоит
только глядеть просто, идти прямо — и жизнь послушно, как скатерть, будет расстилаться под ногами, и
вот!.. Не на кого даже свалить вину: она одна преступна!
—
Вот тут написано, — решил он, взяв опять письмо: — «Пред вами не тот, кого вы ждали, о ком мечтали: он придет, и вы очнетесь…» И полюбите, прибавлю я, так полюбите, что мало будет не года, а целой жизни для той любви,
только не знаю… кого? — досказал он, впиваясь в нее глазами.
— Кто ж будет хлопотать, если не я? — сказала она. —
Вот только положу две заплатки здесь, и уху станем варить. Какой дрянной мальчишка этот Ваня! На той неделе заново вычинила куртку — опять разорвал! Что смеешься? — обратилась она к сидевшему у стола Ване, в панталонах и в рубашке об одной помочи. —
Вот не починю до утра, и нельзя будет за ворота бежать. Мальчишки, должно быть, разорвали: дрался — признавайся?
— Да выпей, Андрей, право, выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой не сделает! — говорил он нетвердо. — Она споет Casta diva, а водки сделать не умеет так! И пирога такого с цыплятами и грибами не сделает! Так пекли
только, бывало, в Обломовке да
вот здесь! И что еще хорошо, так это то, что не повар: тот Бог знает какими руками заправляет пирог, а Агафья Матвевна — сама опрятность!
Теперь
вот только плохо пошло: брат переехал; а если б нам дали три-четыре тысячи, я бы тебе таких индеек наставил тут…
Должность хорошая, старинная: сиди
только важнее на стуле, положи ногу на ногу, покачивай, да не отвечай сразу, когда кто придет, а сперва зарычи, а потом уж пропусти или в шею вытолкай, как понадобится; а хорошим гостям, известно: булавой наотмашь,
вот так!