Неточные совпадения
Он глядит, разиня рот от удивления, на падающие вещи, а не на те, которые остаются на руках,
и оттого держит поднос косо, а вещи
продолжают падать, —
и так иногда он принесет на другой конец комнаты одну рюмку или тарелку, а иногда с бранью
и проклятиями бросит сам
и последнее, что осталось в руках.
— Вот у вас все
так: можно
и не мести,
и пыли не стирать,
и ковров не выколачивать. А на новой квартире, —
продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, — дня в три не разберутся, все не на своем месте: картины у стен, на полу, галоши на постели, сапоги в одном узле с чаем да с помадой. То, глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван в пятнах. Чего ни спросишь, — нет, никто не знает — где, или потеряно, или забыто на старой квартире: беги туда…
— Что
такое другой? —
продолжал Обломов. — Другой есть
такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда
и барином смотрит, да врет, он
и не знает, что
такое прислуга; послать некого — сам сбегает за чем нужно;
и дрова в печке сам помешает, иногда
и пыль оботрет…
— Я совсем другой — а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как «другой»-то живет? «Другой» работает без устали, бегает, суетится, —
продолжал Обломов, — не поработает,
так и не поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, «другой» я — а?
—
И не дай Бог! —
продолжал Захар, — убьет когда-нибудь человека; ей-богу, до смерти убьет!
И ведь за всяку безделицу норовит выругать лысым… уж не хочется договаривать. А вот сегодня
так новое выдумал: «ядовитый», говорит! Поворачивается же язык-то!..
А он сделал это очень просто: взял колею от своего деда
и продолжил ее, как по линейке, до будущего своего внука,
и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты
и рассказы матери, галерея
и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в
такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому.
— Целые дни, — ворчал Обломов, надевая халат, — не снимаешь сапог: ноги
так и зудят! Не нравится мне эта ваша петербургская жизнь! —
продолжал он, ложась на диван.
— Знаешь что, Илья? — сказал Штольц. — Ты рассуждаешь, точно древний: в старых книгах вот
так всё писали. А впрочем,
и то хорошо: по крайней мере, рассуждаешь, не спишь. Ну, что еще?
Продолжай.
— Ну, —
продолжал Обломов, — что еще?.. Да тут
и все!.. Гости расходятся по флигелям, по павильонам; а завтра разбрелись: кто удить, кто с ружьем, а кто
так, просто, сидит себе…
— Нет,
так, ничего, — замяла она. — Я люблю Андрея Иваныча, —
продолжала она, — не за то только, что он смешит меня, иногда он говорит — я плачу,
и не за то, что он любит меня, а, кажется, за то… что он любит меня больше других; видите, куда вкралось самолюбие!
— Он любит Анну Васильевну тоже,
и Зинаиду Михайловну, да все не
так, —
продолжала она, — он с ними не станет сидеть два часа, не смешит их
и не рассказывает ничего от души; он говорит о делах, о театре, о новостях, а со мной он говорит, как с сестрой… нет, как с дочерью, — поспешно прибавила она, — иногда даже бранит, если я не пойму чего-нибудь вдруг или не послушаюсь, не соглашусь с ним.
Говоря с ней при свидании, он
продолжал разговор дома,
так что иногда войдет Захар, а он чрезвычайно нежным
и мягким тоном, каким мысленно разговаривал с Ольгой, скажет ему: «Ты, лысый черт, мне давеча опять нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался…»
Да
и Василиса не поверила, — скороговоркой
продолжала она, — она еще в успеньев день говорила ей, а Василисе рассказывала сама няня, что барышня
и не думает выходить замуж, что статочное ли дело, чтоб ваш барин давно не нашел себе невесты, кабы захотел жениться,
и что еще недавно она видела Самойлу,
так тот даже смеялся этому: какая, дескать, свадьба?
— Еще я халат ваш достала из чулана, —
продолжала она, — его можно починить
и вымыть: материя
такая славная! Он долго прослужит.
Между этими заботами рисовалось ему прекрасное лицо Ольги, ее пушистые, говорящие брови
и эти умные серо-голубые глаза,
и вся головка,
и коса ее, которую она спускала как-то низко на затылок,
так что она
продолжала и дополняла благородство всей ее фигуры, начиная с головы до плеч
и стана.
Вы увидите, ты
и Андрей, —
продолжал он, озираясь вдохновенными глазами, — до какой высоты поднимает человека любовь
такой женщины, как ты!
— Послушай, Ольга, не гляди на меня
так: мне страшно! — сказал он. — Я передумал: совсем иначе надо устроить!.. —
продолжал потом, постепенно понижая тон, останавливаясь
и стараясь вникнуть в этот новый для него смысл ее глаз, губ
и говорящих бровей, — я решил сам ехать в деревню, вместе с поверенным… чтоб там… — едва слышно досказал он.
У Обломова не были открыты глаза на настоящее свойство ее отношений к нему,
и он
продолжал принимать это за характер.
И чувство Пшеницыной,
такое нормальное, естественное, бескорыстное, оставалось тайною для Обломова, для окружающих ее
и для нее самой.
Он тотчас увидел, что ее смешить уже нельзя: часто взглядом
и несимметрично лежащими одна над другой бровями со складкой на лбу она выслушает смешную выходку
и не улыбнется,
продолжает молча глядеть на него, как будто с упреком в легкомыслии или с нетерпением, или вдруг, вместо ответа на шутку, сделает глубокий вопрос
и сопровождает его
таким настойчивым взглядом, что ему станет совестно за небрежный, пустой разговор.
Неточные совпадения
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, —
и, вздохнувши,
продолжал: — Нет, теперь не те люди; вот хоть
и моя жизнь, что за жизнь?
так как-то себе…
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков
и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак не подумал, —
продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не
такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками,
и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, —
продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
—
И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! —
продолжал Плюшкин. — Да
и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак… того
и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку
и сбили его совершенно с толку,
так что сколько ни
продолжал он стоять на одном
и том же месте, хлопать левым глазом
и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.