Неточные совпадения
Потом Обломову приснилась другая пора: он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, а
она нашептывает ему о какой-то неведомой стороне, где нет ни ночей, ни холода, где все совершаются чудеса, где текут реки меду и молока, где никто ничего круглый год не
делает, а день-деньской только и знают, что гуляют всё добрые молодцы,
такие,
как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Илья Иванович иногда возьмет и книгу в руки — ему все равно, какую-нибудь. Он и не подозревал в чтении существенной потребности, а считал его роскошью,
таким делом, без которого легко и обойтись можно,
так точно,
как можно иметь картину на стене, можно и не иметь, можно пойти прогуляться, можно и не пойти: от этого ему все равно,
какая бы ни была книга; он смотрел на
нее,
как на вещь, назначенную для развлечения, от скуки и от нечего
делать.
А он
сделал это очень просто: взял колею от своего деда и продолжил
ее,
как по линейке, до будущего своего внука, и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в
такую широкую дорогу,
какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому.
И вдруг теперь в две недели Анисья доказала ему, что он — хоть брось, и притом
она делает это с
такой обидной снисходительностью,
так тихо,
как делают только с детьми или с совершенными дураками, да еще усмехается, глядя на него.
— Может быть, и я со временем испытаю, может быть, и у меня будут те же порывы,
как у вас,
так же буду глядеть при встрече на вас и не верить, точно ли вы передо мной… А это, должно быть, очень смешно! — весело добавила
она. —
Какие вы глаза иногда
делаете: я думаю, ma tante замечает.
— Да, теперь, может быть, когда уже видели,
как плачет о вас женщина… Нет, — прибавила
она, — у вас нет сердца. Вы не хотели моих слез, говорите вы,
так бы и не
сделали, если б не хотели…
По приемам Анисьи, по тому,
как она, вооруженная кочергой и тряпкой, с засученными рукавами, в пять минут привела полгода не топленную кухню в порядок,
как смахнула щеткой разом пыль с полок, со стен и со стола;
какие широкие размахи
делала метлой по полу и по лавкам;
как мгновенно выгребла из печки золу — Агафья Матвеевна оценила, что
такое Анисья и
какая бы
она великая сподручница была
ее хозяйственным распоряжениям.
Она дала
ей с той поры у себя место в сердце.
— Я не шучу, право
так! — сказала
она покойно. — Я нарочно забыла дома браслет, a ma tante просила меня сходить в магазин. Ты ни за что не выдумаешь этого! — прибавила
она с гордостью,
как будто дело
сделала.
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала,
какой ногой он встает с постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу,
какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет,
как будто
делала это всю жизнь, не спрашивая себя, зачем, что
такое ей Обломов, отчего
она так суетится.
Лицо у него не грубое, не красноватое, а белое, нежное; руки не похожи на руки братца — не трясутся, не красные, а белые, небольшие. Сядет он, положит ногу на ногу, подопрет голову рукой — все это
делает так вольно, покойно и красиво; говорит
так,
как не говорят
ее братец и Тарантьев,
как не говорил муж; многого
она даже не понимает, но чувствует, что это умно, прекрасно, необыкновенно; да и то, что
она понимает, он говорит как-то иначе, нежели другие.
Он тотчас увидел, что
ее смешить уже нельзя: часто взглядом и несимметрично лежащими одна над другой бровями со складкой на лбу
она выслушает смешную выходку и не улыбнется, продолжает молча глядеть на него,
как будто с упреком в легкомыслии или с нетерпением, или вдруг, вместо ответа на шутку,
сделает глубокий вопрос и сопровождает его
таким настойчивым взглядом, что ему станет совестно за небрежный, пустой разговор.
Она бы потосковала еще о своей неудавшейся любви, оплакала бы прошедшее, похоронила бы в душе память о нем, потом… потом, может быть, нашла бы «приличную партию»,
каких много, и была бы хорошей, умной, заботливой женой и матерью, а прошлое сочла бы девической мечтой и не прожила, а протерпела бы жизнь. Ведь все
так делают!
— Да выпей, Андрей, право, выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой не
сделает! — говорил он нетвердо. —
Она споет Casta diva, а водки
сделать не умеет
так! И пирога
такого с цыплятами и грибами не
сделает!
Так пекли только, бывало, в Обломовке да вот здесь! И что еще хорошо,
так это то, что не повар: тот Бог знает
какими руками заправляет пирог, а Агафья Матвевна — сама опрятность!
Неточные совпадения
Одноцветное платье, на
ней наброшенное, было наброшено с
таким <вкусом>, что казалось, швеи столиц
делали совещанье между собой,
как бы получше убрать
ее.
— Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз,
как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты
сделал такой выбор, я ничего в
ней не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь,
так вот уж девушка! можно сказать: чудо коленкор!
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с невольным сожалением,
как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего,
она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не
так слеп,
как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с
какой целью? Но что
делать? я часто склонен к предубеждениям…
— Укусила оса! Прямо в голову метит… Что это? Кровь! — Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по его правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении.
Она как бы сама уж не понимала, что
такое она сделала и что это делается!
— Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам, если
такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых — Дуне, если
она тоже не обижается. А я
сделаю,
как вам лучше, — прибавил он сухо.