Неточные совпадения
—
Ну, полно лежать! — сказал он, — надо
же встать… А впрочем, дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты, а потом уж и встану. — Захар!
— Как
же, непременно! — сказал Обломов. —
Ну, а что Кузнецов, Васильев, Махов?
— Вот вы этак все на меня!.. —
Ну,
ну, поди, поди! — в одно и то
же время закричали друг на друга Обломов и Захар. Захар ушел, а Обломов начал читать письмо, писанное точно квасом, на серой бумаге, с печатью из бурого сургуча. Огромные бледные буквы тянулись в торжественной процессии, не касаясь друг друга, по отвесной линии, от верхнего угла к нижнему. Шествие иногда нарушалось бледно-чернильным большим пятном.
—
Ну, вот этот, что еще служит тут, как его?.. Афанасьев зовут. Как
же не родственник? — родственник.
—
Ну, прощайте! Черт с вами пока! — с сердцем заключил Тарантьев, уходя и грозя Захару кулаком. — Смотри
же, Илья Ильич, я найму тебе квартиру — слышишь ты? — прибавил он.
— Ни шагу без этого! — сказал Илья Ильич. —
Ну, хоть подними
же, что уронил; а он еще стоит да любуется!
—
Ну и напишу; погоди; нельзя
же вдруг!
—
Ну, как
же ты не ядовитый человек? — сказал Илья Ильич вошедшему Захару, — ни за чем не посмотришь! Как
же в доме бумаги не иметь?
—
Ну, как
же ты не ядовитый? — сказал Обломов. — На мильон говядины купил! Во что это в тебя идет? Добро бы впрок.
— Ты решился уморить, что ли, меня? — спросил опять Обломов. — Я надоел тебе — а?
Ну, говори
же?
Захар не отвечал: он, кажется, думал: «
Ну, чего тебе? Другого, что ли, Захара? Ведь я тут стою», и перенес взгляд свой мимо барина, слева направо; там тоже напомнило ему о нем самом зеркало, подернутое, как кисеей, густою пылью: сквозь нее дико, исподлобья смотрел на него, как из тумана, собственный его
же угрюмый и некрасивый лик.
«А может быть, еще Захар постарается так уладить, что и вовсе не нужно будет переезжать, авось обойдутся: отложат до будущего лета или совсем отменят перестройку:
ну, как-нибудь да сделают! Нельзя
же в самом деле… переезжать!..»
—
Ну, как
же не была в петровки? Еще тогда всё пироги с грибами пекли: она любит…
— Ах ты, Господи! — всплеснув руками, сказала жена. — Какой
же это покойник, коли кончик чешется? Покойник — когда переносье чешется.
Ну, Илья Иваныч, какой ты, Бог с тобой, беспамятный! Вот этак скажешь в людях когда-нибудь или при гостях и — стыдно будет.
—
Ну, коли еще ругает, так это славный барин! — флегматически говорил все тот
же лакей. — Другой хуже, как не ругается: глядит, глядит, да вдруг тебя за волосы поймает, а ты еще не смекнул, за что!
—
Ну, это что? — говорил все тот
же лакей. — Коли ругается, так это слава Богу, дай Бог такому здоровья… А как все молчит; ты идешь мимо, а он глядит, глядит, да и вцепится, вон как тот, у которого я жил. А ругается, так ничего…
—
Ну, сделай
же такую милость, не мешай, — убедительно говорил Обломов, открывая глаза.
—
Ну, брат Андрей, и ты то
же! Один толковый человек и был, и тот с ума спятил. Кто
же ездит в Америку и Египет! Англичане: так уж те так Господом Богом устроены; да и негде им жить-то у себя. А у нас кто поедет? Разве отчаянный какой-нибудь, кому жизнь нипочем.
— Ты еще сапог не надел! — с изумлением сказал Штольц. —
Ну, Илья, скорей
же, скорей!
—
Ну, мы с тобой не разбросались, Илья. Где
же наша скромная, трудовая тропинка? — спросил Штольц.
— Продолжай
же дорисовывать мне идеал твоей жизни…
Ну, добрые приятели вокруг; что ж дальше? Как бы ты проводил дни свои?
—
Ну, во-вторых, скажите
же, что делать, чтобы вы не соскучились? — спросила она.
«Да что
же тут дерзкого? — спросила она себя. —
Ну, если он в самом деле чувствует, почему
же не сказать?.. Однако как
же это, вдруг, едва познакомился… Этого никто другой ни за что не сказал бы, увидя во второй, в третий раз женщину; да никто и не почувствовал бы так скоро любви. Это только Обломов мог…»
—
Ну, мети
же, что стоишь? — сказал Обломов.
— Зачем
же ты прибавляешь свои глупые рассуждения? — заметил Обломов. — «Что ему делается!» Ты почем знаешь, что мне делается?
Ну, что еще?
—
Ну,
ну,
ну! — загремел он, замахиваясь на нее локтем. — Туда
же!
—
Ну, говори
же, — спрашивала она, слегка дергая его за рукав.
—
Ну, так заплати
же мне теперь, по крайней мере, за извозчика, — приставал Тарантьев, — три целковых.
—
Ну,
ну,
ну! — захрипел на нее Захар, замахиваясь локтем в грудь. — Туда
же суешься, где тебя не спрашивают.
Вот я и не приспособился к делу, а сделался просто барином, а вы приспособились:
ну, так решите
же, как изворотиться.
— Ой ли? — развеселясь, сказал Мухояров. —
Ну, выпьем
же.
—
Ну, что ж, он перепугается, повалится на постель, да и будет ворочаться, как боров, да вздыхать — вот и все, — сказал Тарантьев. — Какая
же выгода? Где магарыч?
— Что ты, кум! — выпуча на него глаза, сказал Тарантьев. —
Ну, — заключил он с яростью, — теперь обругаю
же я земляка на чем свет стоит!
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та
же, как была.
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «
Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту
же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой
же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «
Ну, не дурак ли я был доселе?