Неточные совпадения
—
Ну, так отчего
же ты не откупаешься?
Ну, говори, батюшка, как
же?..» — «А! ах, Господи, твоя воля!» — восклицал Калиныч во время моего рассказа...
— Бог с ними со всеми;
ну, проснутся,
ну, придут — все равно: ведь умру
же я…
Работник впопыхах вбежал к нему с криком: «Пожар! пожар!» — «
Ну, чего
же ты кричишь? — спокойно сказал Овсяников.
— Хорошо, похлопочу. Только ты смотри, смотри у меня!
Ну,
ну, не оправдывайся… Бог с тобой, Бог с тобой!.. Только вперед смотри, а то, ей-богу, Митя, несдобровать тебе, — ей-богу, пропадешь. Не все
же мне тебя на плечах выносить… я и сам человек не властный.
Ну, ступай теперь с Богом.
— Ведь вишь народец! и по-русски-то ни один из них не знает! Мюзик, мюзик, савэ мюзик ву? савэ?
Ну, говори
же! Компренэ? савэ мюзик ву? на фортопьяно жуэ савэ?
—
Ну, так как
же ты его слышал? — спросил Федя.
—
Ну, молодец
же после этого Трофимыч…
Ну, и что ж тот?
— А ты не знаешь? — с жаром подхватил Ильюша, —
ну, брат, откентелева
же ты, что Тришки не знаешь?
— Да… горячка… Третьего дня за дохтуром посылал управляющий, да дома дохтура не застали… А плотник был хороший; зашибал маненько, а хороший был плотник. Вишь, баба-то его как убивается…
Ну, да ведь известно: у баб слезы-то некупленные. Бабьи слезы та
же вода… Да.
—
Ну, телега… телега! — повторил он и, взяв ее за оглобли, чуть не опрокинул кверху дном… — Телега!.. А на чем
же вы на ссечки поедете?.. В эти оглобли нашу лошадь не впряжешь: наши лошади большие, а это что такое?
—
Ну, что
же? — продолжал Аркадий Павлыч и тотчас
же обратился к Софрону. — Из какой семьи?
—
Ну, что
же вы? — заговорил опять г. Пеночкин, — языков у вас нет, что ли? Сказывай ты, чего тебе надобно? — прибавил он, качнув головой на старика. — Да не бойся, дурак.
—
Ну, так чем
же он тебя замучил? — заговорил он, глядя на старика сквозь усы.
— Кому
же и знать, Николай Еремеич: вы здесь, можно сказать, первое лицо-с.
Ну, так как же-с? — продолжал незнакомый мне голос, — чем
же мы порешим, Николай Еремеич? Позвольте полюбопытствовать.
—
Ну, так как
же, Николай Еремеич? — начал опять купец, — надо дельце-то покончить… Так уж и быть, Николай Еремеич, так уж и быть, — продолжал он, беспрерывно моргая, — две сереньких и беленькую вашей милости, а там (он кивнул головой на барский двор) шесть с полтиною. По рукам, что ли?
— Полно
же, говорят… Говорят, пошутил.
Ну, возьми свои три с половиной, что с тобой будешь делать.
— Что ж вы мне не изволите отвечать? — продолжал Павел. — Впрочем, нет… нет, — прибавил он, — этак не дело; криком да бранью ничего не возьмешь. Нет, вы мне лучше добром скажите, Николай Еремеич, за что вы меня преследуете? за что вы меня погубить хотите?
Ну, говорите
же, говорите.
Привели мне лошадь на дом. На другой
же день она оказалась запаленной и хромой. Вздумал я было ее заложить: пятится моя лошадь назад, а ударишь ее кнутом — заартачится, побрыкает, да и ляжет. Я тотчас отправился к г-ну Чернобаю. Спрашиваю...
Ну, так кричи
же; „Разбойник Бонапартишка!“ — „А ты мне сахару дай!“ — „Экой!..“
—
Ну, поцелуй
же меня по крайней мере, душа ты моя, — залепетал Обалдуй, широко раскрыв объятия.
—
Ну, хорошо, молчать
же! — возразил Дикий-Барин. — Яков, начинай!
—
Ну, так велите
же мне самовар поставить. Подождем, делать нечего.
«
Ну, да говори
же, говори!» — «Не хочу вам больше беспокойства причинять, Петр Петрович».
Ну, да, да, ты точно девка добрая, — продолжал он, самодовольно улыбнувшись, — но что
же делать?
—
Ну, зарядила одно и то
же, — промолвил он с досадой и встал.
«Ну-с, извольте отвечать», — лениво произносит тот
же профессор, закидывая туловище назад и скрещивая на груди руки.
«Однако ж это странно, — замечает другой экзаменатор, — что
же вы, как немой, стоите?
ну, не знаете, что ли? так так и скажите».
Он возвращается на свое место, так
же неподвижно сидит до конца экзамена, а уходя восклицает: «
Ну баня! экая задача!» И ходит он целый тот день по Москве, изредка хватаясь за голову и горько проклиная свою бесталанную участь.
Ну, а они, разумеется, с таковою
же преданностию…
— Тс… тс… — прошептал он и, словно извиняясь и кланяясь в направлении кантагрюхинского голоса, почтительно промолвил: — Слушаю-с, слушаю-с, извините-с… Ему позволительно спать, ему следует спать, — продолжал он снова шепотом, — ему должно набраться новых сил,
ну хоть бы для того, чтоб с тем
же удовольствием покушать завтра. Мы не имеем права его беспокоить. Притом
же я, кажется, вам все сказал, что хотел; вероятно, и вам хочется спать. Желаю вам доброй ночи.
— Маша! — воскликнул Чертопханов и ударил себя в грудь кулаком, —
ну, перестань, полно, помучила…
ну, довольно! Ей-богу
же! подумай только, что Тиша скажет; ты бы хоть его пожалела!
—
Ну, хоть денег у меня возьми — а то как
же так без гроша? Но лучше всего: убей ты меня! Сказываю я тебе толком: убей ты меня зараз!
—
Ну да, что
же из этого?
— А беда такая стряслась! Да вы не побрезгуйте, барин, не погнушайтесь несчастием моим, — сядьте вон на кадушечку, поближе, а то вам меня не слышно будет… вишь я какая голосистая стала!..
Ну, уж и рада
же я, что увидала вас! Как это вы в Алексеевку попали?
—
Ну, как хочешь, как хочешь, Лукерья. Я ведь для твоей
же пользы полагал…
— Помните, барин, — сказала она, и чудное что-то мелькнуло в ее глазах и на губах, — какая у меня была коса? Помните — до самых колен! Я долго не решалась… Этакие волосы!.. Но где
же их было расчесывать? В моем-то положении!.. Так уж я их и обрезала… Да…
Ну, простите, барин! Больше не могу…
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та
же, как была.
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «
Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту
же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой
же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «
Ну, не дурак ли я был доселе?