Неточные совпадения
Лежанье
у Ильи Ильича
не было ни необходимостью, как
у больного или как
у человека, который хочет спать, ни случайностью, как
у того,
кто устал, ни наслаждением, как
у лентяя: это было его нормальным состоянием.
— В самом деле
не видать книг
у вас! — сказал Пенкин. — Но, умоляю вас, прочтите одну вещь; готовится великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине». Я
не могу вам сказать,
кто автор: это еще секрет.
Он имеет своего какого-то дохода рублей триста в год, и сверх того он служит в какой-то неважной должности и получает неважное жалованье: нужды
не терпит и денег ни
у кого не занимает, а занять
у него и подавно в голову никому
не приходит.
Он был взяточник в душе, по теории, ухитрялся брать взятки, за неимением дел и просителей, с сослуживцев, с приятелей, Бог знает как и за что — заставлял, где и
кого только мог, то хитростью, то назойливостью, угощать себя, требовал от всех незаслуженного уважения, был придирчив. Его никогда
не смущал стыд за поношенное платье, но он
не чужд был тревоги, если в перспективе дня
не было
у него громадного обеда, с приличным количеством вина и водки.
— Видишь, и сам
не знаешь! А там, подумай: ты будешь жить
у кумы моей, благородной женщины, в покое, тихо; никто тебя
не тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Посмотри-ка, ведь ты живешь точно на постоялом дворе, а еще барин, помещик! А там чистота, тишина; есть с
кем и слово перемолвить, как соскучишься. Кроме меня, к тебе и ходить никто
не будет. Двое ребятишек — играй с ними, сколько хочешь! Чего тебе? А выгода-то, выгода какая. Ты что здесь платишь?
— Врешь, пиши: с двенадцатью человеками детей; оно проскользнет мимо ушей, справок наводить
не станут, зато будет «натурально»… Губернатор письмо передаст секретарю, а ты напишешь в то же время и ему, разумеется, со вложением, — тот и сделает распоряжение. Да попроси соседей:
кто у тебя там?
Ребенок видит, что и отец, и мать, и старая тетка, и свита — все разбрелись по своим углам; а
у кого не было его, тот шел на сеновал, другой в сад, третий искал прохлады в сенях, а иной, прикрыв лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его жара и повалил громоздкий обед. И садовник растянулся под кустом в саду, подле своей пешни, и кучер спал на конюшне.
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к чаю:
у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке и висках; третий говорит со сна
не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва приходя в себя.
— Все умрем,
кому когда — воля Божья! — возражает Пелагея Игнатьевна со вздохом. —
Кто умирает, а вот
у Хлоповых так
не поспевают крестить: говорят, Анна Андреевна опять родила — уж это шестой.
Основания никакого к такому заключению со стороны Натальи Фаддеевны
не было, никто ни на
кого не восставал, даже кометы в тот год
не было, но
у старух бывают иногда темные предчувствия.
— А вы-то с барином голь проклятая, жиды, хуже немца! — говорил он. — Дедушка-то, я знаю,
кто у вас был: приказчик с толкучего. Вчера гости-то вышли от вас вечером, так я подумал,
не мошенники ли какие забрались в дом: жалость смотреть! Мать тоже на толкучем торговала крадеными да изношенными платьями.
— Что это такое? — говорил он, ворочаясь во все стороны. — Ведь это мученье! На смех, что ли, я дался ей? На другого ни на
кого не смотрит так:
не смеет. Я посмирнее, так вот она… Я заговорю с ней! — решил он, — и выскажу лучше сам словами то, что она так и тянет
у меня из души глазами.
Чувство неловкости, стыда, или «срама», как он выражался, который он наделал, мешало ему разобрать, что это за порыв был; и вообще, что такое для него Ольга? Уж он
не анализировал, что прибавилось
у него к сердцу лишнее, какой-то комок, которого прежде
не было. В нем все чувства свернулись в один
ком — стыда.
«И
у него был порыв, увлечение; теперь он глаз
не кажет: ему стыдно; стало быть, это
не дерзость. А
кто виноват? — подумала еще. — Андрей Иваныч, конечно, потому что заставил ее петь».
«Боже мой! Да ведь я виновата: я попрошу
у него прощения… А в чем? — спросила потом. — Что я скажу ему: мсьё Обломов, я виновата, я завлекала… Какой стыд! Это неправда! — сказала она, вспыхнув и топнув ногой. —
Кто смеет это подумать?.. Разве я знала, что выйдет? А если б этого
не было, если б
не вырвалось
у него… что тогда?.. — спросила она. —
Не знаю…» — думала.
«Да, да; но ведь этим надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „люблю“, ветка сирени, признание — все это должно быть залогом счастья всей жизни и
не повторяться
у чистой женщины. Что ж я?
Кто я?» — стучало, как молотком, ему в голову.
—
Кто ж скажет?
У меня нет матери: она одна могла бы спросить меня, зачем я вижусь с тобой, и перед ней одной я заплакала бы в ответ и сказала бы, что я дурного ничего
не делаю и ты тоже. Она бы поверила.
Кто ж другой? — спросила она.
— Ты забыл, сколько беготни, суматохи и
у жениха и
у невесты. А
кто у меня, ты, что ли, будешь бегать по портным, по сапожникам, к мебельщику? Один я
не разорвусь на все стороны. Все в городе узнают. «Обломов женится — вы слышали?» — «Ужели? На
ком?
Кто такая? Когда свадьба?» — говорил Обломов разными голосами. — Только и разговора! Да я измучусь, слягу от одного этого, а ты выдумал: свадьба!
— Можно, Иван Матвеевич: вот вам живое доказательство — я!
Кто же я? Что я такое? Подите спросите
у Захара, и он скажет вам: «Барин!» Да, я барин и делать ничего
не умею! Делайте вы, если знаете, и помогите, если можете, а за труд возьмите себе, что хотите, — на то и наука!
«Как она созрела, Боже мой! как развилась эта девочка!
Кто ж был ее учителем? Где она брала уроки жизни?
У барона? Там гладко,
не почерпнешь в его щегольских фразах ничего!
Не у Ильи же!..»
На лице
у ней он читал доверчивость к себе до ребячества; она глядела иногда на него, как ни на
кого не глядела, а разве глядела бы так только на мать, если б
у ней была мать.
—
Кого же? Это
не секрет? — спросил он, стараясь выговаривать твердо, но сам чувствовал, что
у него дрожат губы.
Она с тихой радостью успокоила взгляд на разливе жизни, на ее широких полях и зеленых холмах.
Не бегала
у ней дрожь по плечам,
не горел взгляд гордостью: только когда она перенесла этот взгляд с полей и холмов на того,
кто подал ей руку, она почувствовала, что по щеке
у ней медленно тянется слеза…
—
Кто ж будет хлопотать, если
не я? — сказала она. — Вот только положу две заплатки здесь, и уху станем варить. Какой дрянной мальчишка этот Ваня! На той неделе заново вычинила куртку — опять разорвал! Что смеешься? — обратилась она к сидевшему
у стола Ване, в панталонах и в рубашке об одной помочи. — Вот
не починю до утра, и нельзя будет за ворота бежать. Мальчишки, должно быть, разорвали: дрался — признавайся?
— Послушай, Михей Андреич, уволь меня от своих сказок; долго я, по лености, по беспечности, слушал тебя: я думал, что
у тебя есть хоть капля совести, а ее нет. Ты с пройдохой хотел обмануть меня:
кто из вас хуже —
не знаю, только оба вы гадки мне. Друг выручил меня из этого глупого дела…
Она знала,
у кого спросить об этих тревогах, и нашла бы ответ, но какой? Что, если это ропот бесплодного ума или, еще хуже, жажда
не созданного для симпатии, неженского сердца! Боже! Она, его кумир — без сердца, с черствым, ничем
не довольным умом! Что ж из нее выйдет? Ужели синий чулок! Как она падет, когда откроются перед ним эти новые, небывалые, но, конечно, известные ему страдания!
— Ты
не видишься с людьми, я и забыл: пойдем, я все расскажу тебе… Знаешь,
кто здесь
у ворот, в карете, ждет меня… Я позову сюда!
Неточные совпадения
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых
не было и нет //
У девочки в тринадцать лет! //
Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
«
Не влюблена ль она?» — «В
кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил
у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, //
Не то уж дам хоть я взаймы».
Решено было еще сделать несколько расспросов тем,
у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать, что за покупки, и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и
не объяснил ли он
кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и
не сказал ли он кому-нибудь о том,
кто он такой.
— А
кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник, видно, хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего
не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила
у меня здоровенный куш мужиков.
Думал он также и о том, что надобно торопиться закупать,
у кого какие еще находятся беглецы и мертвецы, ибо помещики друг перед другом спешат закладывать имения и скоро во всей России может
не остаться и угла,
не заложенного в казну.