Неточные совпадения
Если эту религиозную формулу перевести на язык философский, она получит
такое выражение: религия есть переживание трансцендентного, становящегося постольку имманентным, однако при сохранении своей трансцендентности, переживание трансцендентно-имманентного.
И
так же, как каждый может научиться писать, избрав для
этого правильный путь,
так же может каждый сделаться тайным учеником и даже учителем,
если изберет для
этого соответственный путь» (Штейнер.
Принцип иерархизма, который настойчиво выдвигается при
этом, имел бы основание лишь в том случае,
если бы и Бог входил в ту же иерархию, образуя ее вершину,
так что она представляла бы собою реальную и естественную лестницу восхождения к Богу.
Если уж где следует видеть самый безнадежный имманентизм и психологизм,
так это в Gefühlstheologie Шлейермахера, где религия сознательно и заведомо подменивается религиозностью, «настроением».
Но
это соображение имело бы силу лишь в том случае,
если бы догматические понятия были непосредственным орудием религиозного познания; для
такой цели понятия были бы, конечно, негодным средством.
Это свидетельствует о развитии духа научности вообще, а вместе с тем и о творческом упадке религии, при котором коллекционирование чужих сокровищ заставляет забывать о своей собственной бедности [
Такое значение развития науки о религии отметил еще Гегель: «
Если познание религии понимается лишь исторически, то мы должны рассматривать теологов, дошедших до
такого понимания, как конторщиков торгового дома, которые ведут бухгалтерию только относительно чужого богатства, работают лишь для других, не приобретая собственного имущества; хотя они получают плату, но их заслуга только в обслуживании и регистрировании того, что составляет имущество других…
Это было бы
так,
если бы сознание было только рассудочно-логическим, и религиозная антиномия имела бы чисто рассудочное значение: тогда юре рассудку и его обладателю!
«
Это чудо есть единое, которое есть не существующее (μη öv), чтобы не получить определения от другого, ибо для него поистине не существует соответствующего имени;
если же нужно его наименовать, обычно именуется Единым… оно трудно познаваемо, оно познается преимущественно чрез порождаемую им сущность (ουσία); ум ведет к сущности, и его природа такова, что она есть источник наилучшего и сила, породившая сущее, но пребывающая в себе и не уменьшающаяся и не сущая в происходящем от нее; по отношению к таковому мы по необходимости называем его единым, чтобы обозначить для себя неделимую его природу и желая привести к единству (ένοΰν) душу, но употребляем выражение: «единое и неделимое» не
так, как мы говорим о символе и единице, ибо единица в
этом смысле есть начало количества (ποσού άρχαί), какового не существовало бы,
если бы вперед не существовала сущность и то, что предшествует сущности.
«
Если ты колеблешься в своем мнении, что ничего из
этого не существует, поставь самого себя в
это (στήσον σαυτόν είς ταΰτα) и смотри отсюда; но смотри
так, чтобы не направлять своей мысли наружу; ибо
это не лежит уже где-либо, после того как ты освободишься от другого, но оно присуще тому, кто может его охватить, тому же, кто не может
этого, не присуще (ου πάρεστιν).
Как и в прочем невозможно мыслить что-либо,
если думать о чуждом и заниматься другим, и ничего нельзя присоединять к предмету мысли, чтобы получился самый
этот предмет, —
так же следует поступать и здесь, ибо, имея представление другого в душе, нельзя
этого мыслить вследствие действия представления, и душа, охваченная и связанная другим, не может получить впечатления от представления противоположного; но, как говорится о материи, она должна быть бескачественна,
если должна воспринимать образы (τύπους) всех вещей, также и душа должна быть в еще большей степени бесформенна, раз в ней не должно быть препятствия для ее наполнения и просвещения высшей (της πρώτης) природой.
Если несозданны энергии, то несозданно и
это существо, а ежели созданны, то создано и оно,
так как энергии неотделимы от существа» (греческий текст приведен в приложениях к цит. соч., см. стр.823).].
Но и
такие определения Божества, как сверхсущностъ, сверхмудростъ, разные словосочетания с υπέρ, излюбленные столь ими злоупотребляющим Ареопагитом, очевидно, суть тоже лишь замаскированные отрицания, «по звуку
это утверждения, а по смыслу они имеют отрицательное значение». Например, «
если кто говорит, что нечто выше сущности, разумеет не то, что оно есть, но что не есть» [De div. nat., lib. I, cap. 14, col. 462.].
Бог же не благ, и потому Он не может быть лучше, а
если так, то не может стать и наилучшим: далеки от Бога
эти три определения: «благой», «лучше», «наилучший...
С. 29).] (l, 148),
эта необычайная по смелости формула выражает именно мысль о неабсолютности, относительности и даже,
если можно
так выразиться, о модальности Бога; очевидно,
если он не есть последнее, надо стремиться за Него, дальше Него, постараться «Gottes ledig werden, Gottes quitt machen» [Освободиться от Бога, расквитаться с Богом (нем.).] (175), освободиться от Бога: «bitten wir, dass wir Gottes ledig werden» [Мы просим, чтобы мы были свободны от Бога (нем.).] (l, 172).
Однако мыслительская работа Беме опознается не столько по
таким глухим признаниям, сколько по общему плану его трактатов, очень и очень не непосредственных, но носящих в своем построении следы напряженной умственной работы.], и,
если бы из его сочинений сохранилась лишь одна «Аврора», его первый трактат, имеющий печать свежести и непосредственности «вдохновения», и наиболее чуждый притязаний на систему, то можно было бы, пожалуй, не заметить одной из основных черт творчества Беме, с большой тонкостью подмеченной Шеллингом,
это… его рационализма.
Ибо
если бы Он хотел в себе самом многого, то Он был бы должен быть недостаточно всемогущим, чтобы осуществить
это; потому и в себе самом Он не может хотеть ничего, как только самого себя, ибо чего Он хотел от вечности,
так это есть Он сам, потому Он есть единственно единое, и более ничто» [IV, 473-^t74, § 2–4.].
В недрах своего духа сознает человек метафизические последствия
этого (
если можно
так выразиться) события в Абсолютном, сотворения мира Богом, в двойственности своей природы, в своей абсолютно-относительности.
Если допустить, что мир возник из божественного меона,
это будет значить, что он вообще не создан, но зарожден или эманировал, вообще
так или иначе осуществился в Боге.
Если можно
так выразиться, софийное время есть единый, сложный и слитный, хотя не сверхвременный, однако надвременный акт:
это есть вечное время, можно было бы сказать, не боясь contradictio in adiecto [Противоречие в определении (лат.).], на самом деле только кажущейся, поскольку вечность обозначает здесь лишь качество времени, его синтезированность [Не об
этой ли «вечности» говорится в Евангелии: «…и идут сии в муку вечную, праведницы же в живот вечный» (Мф. 25:46).].
Ум, которому были бы известны для какого-либо ладного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей,
если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить
эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движения величайших тел вселенной наравне с движением легчайших атомов: не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее,
так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Лаплас.
Такое сущее ничто, бытийствующее небытие не может быть уловлено чувством, а только постулировано мыслию, да и то лишь при том условии,
если она попытается выйти из себя, как выражается Платон, посредством «незаконнорожденного суждения» (λογισμω τινι νόθω), для
этого надо начисто отмыслить всякое небытие, но и при том все-таки не получится простого, чистого ничто, окончательной пустоты: приходится как бы заглянуть за кулисы бытия, или, оставаясь на лицевой поверхности его, ощупать его изнанку.
Слушая же
этого Марсия, часто я настраивался
так, что не стоит и жить,
если я останусь
таким же» (Symp., 215 е) [Ср.: Платон.
Если же
это так, то, очевидно, разумные существа низошли из высшего состояния в низшее, и притом не только души, заслужившие
это нисшествие разнообразием своих движений, но и те существа, которые были низведены из высшего и невидимого состояния в
это низшее и видимое для служения всему миру, хотя и не по своему желанию: суете во твари повинуся не волею, но за повинувшаго ю на уповании (Рим. 8:20).
Но к
этому опыту нисколько не приближает (
если только не удаляет) «оккультизм», научающий опытно воспринимать тела большей утонченности, нежели наш «физический план» (эфирное, астральное, ментальное тело), ибо по своей онтологической природе
эти высшие «планы» составляют одно с планом «физическим», образуя,
так сказать, разные степени сгущения телесности.
Это настойчивое подчеркивание пассивной зеркальности,
так сказать, идеальной воззрительности Софии заставляет видеть в ней схему схем, или,
если можно
так выразиться, трансцендентальную схему мира, не обладающую собственной жизнью, но имеющую идеалистически-программный характер.
Это превращение мужского начала в женское
так болезненно, что,
если бы люди могли составить себе об
этом идею, они поняли бы, что с
этим не сравнится никакая физическая боль».].
Эти слова показывают, что самое подобие,
если можно
так выразиться, совершенствуется и из подобия превращается в единство, — без сомнения, потому, что в совершении или в конце Бог есть все и во всем».
Если нет причин считать язычество религией Сына, то в
такой же мере и иудейство не является религией Отца, и для
этого, также довольно распространенного, мнения не существует оснований ни в Ветхом, ни в Новом Завете.
И с
этой точки зрения можно сказать, что история удалась,
если она подготовила свой закономерный конец и выход за историю:
так и «христианская кончина живота» есть в известном смысле апофеоз жизни и ее оправдание.
И
если в Слове Божием
так определенно предустановляется его наличность, то делается
это, очевидно, в силу божественного предвидения, распространяющегося и на тварную свободу, но не в смысле его неизбежности, как вытекающей из воли Божией.
Неточные совпадения
Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с
таким предложением, он мог бы сказать: «
Это вздор! пустяки!
«Нет,
этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по
этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что
это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала
это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь
если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик,
если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не
это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.