Неточные совпадения
Фамилию его называли тоже различно: одни
говорили,
что он Иванов, другие звали Васильевым или Андреевым, третьи
думали,
что он Алексеев. Постороннему, который увидит его в первый раз, скажут имя его — тот забудет сейчас, и лицо забудет;
что он скажет — не заметит. Присутствие его ничего не придаст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него. Остроумия, оригинальности и других особенностей, как особых примет на теле, в его уме нет.
— Поди с ним! —
говорил Тарантьев, отирая пот с лица. — Теперь лето: ведь это все равно
что дача.
Что ты гниешь здесь летом-то, в Гороховой?.. Там Безбородкин сад, Охта под боком, Нева в двух шагах, свой огород — ни пыли, ни духоты! Нечего и
думать: я сейчас же до обеда слетаю к ней — ты дай мне на извозчика, — и завтра же переезжать…
— Теперь, теперь! Еще у меня поважнее есть дело. Ты
думаешь,
что это дрова рубить? тяп да ляп? Вон, —
говорил Обломов, поворачивая сухое перо в чернильнице, — и чернил-то нет! Как я стану писать?
— Я
думал, сударь,
что… отчего, мол,
думал, не переехать? — дрожащим от душевной тревоги голосом
говорил Захар.
— Я совсем другой — а? Погоди, ты посмотри,
что ты
говоришь! Ты разбери-ка, как «другой»-то живет? «Другой» работает без устали, бегает, суетится, — продолжал Обломов, — не поработает, так и не поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: как ты
думаешь, «другой» я — а?
— Вот уж и завтра! — начал Обломов, спохватившись. — Какая у них торопливость, точно гонит кто-нибудь!
Подумаем,
поговорим, а там
что Бог даст! Вот разве сначала в деревню, а за границу… после…
«
Что они такое
говорят обо мне?» —
думал он, косясь в беспокойстве на них. Он уже хотел уйти, но тетка Ольги подозвала его к столу и посадила подле себя, под перекрестный огонь взглядов всех собеседников.
«
Что это она вчера смотрела так пристально на меня? —
думал Обломов. — Андрей божится,
что о чулках и о рубашке еще не
говорил, а
говорил о дружбе своей ко мне, о том, как мы росли, учились, — все,
что было хорошего, и между тем (и это рассказал), как несчастлив Обломов, как гибнет все доброе от недостатка участия, деятельности, как слабо мерцает жизнь и как…»
— В
чем? А вот в
чем! —
говорила она, указывая на него, на себя, на окружавшее их уединение. — Разве это не счастье, разве я жила когда-нибудь так? Прежде я не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями.
Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно, не о
чем: я все
думала, как бы остаться одной… А теперь… и молчать вдвоем весело!
Я и
говорил, но, помните, как: с боязнью, чтоб вы не поверили, чтоб этого не случилось; я вперед
говорил все,
что могут потом сказать другие, чтоб приготовить вас не слушать и не верить, а сам торопился видеться с вами и
думал: «Когда-то еще другой придет, я пока счастлив».
— Вы
говорите,
что я «ошибаюсь,
что полюблю другого», а я
думаю иногда,
что вы просто разлюбите меня.
«В самом деле, сирени вянут! —
думал он. — Зачем это письмо? К
чему я не спал всю ночь, писал утром? Вот теперь, как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно спать хочется. А если б письма не было, и ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга,
говорили о счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
—
Что ж это такое? — вслух сказал он в забывчивости. — И — любовь тоже… любовь? А я
думал,
что она как знойный полдень, повиснет над любящимися и ничто не двигается и не дохнет в ее атмосфере; и в любви нет покоя, и она движется все куда-то, вперед, вперед… «как вся жизнь»,
говорит Штольц. И не родился еще Иисус Навин, который бы сказал ей: «Стой и не движись!»
Что ж будет завтра? — тревожно спросил он себя и задумчиво, лениво пошел домой.
— Ничего. Вышла дорога, потом какая-то толпа, и везде блондин, везде… Я вся покраснела, когда она при Кате вдруг сказала,
что обо мне
думает бубновый король. Когда она хотела
говорить, о ком я
думаю, я смешала карты и убежала. Ты
думаешь обо мне? — вдруг спросила она.
Вдруг он замолчал. «
Что это я
говорю? ведь я не затем пришел!» —
подумал он и стал откашливаться; нахмурил было брови.
«Правду
говорит Штольц,
что надо завести школу в деревне!» —
подумал Обломов.
Да и Василиса не поверила, — скороговоркой продолжала она, — она еще в успеньев день
говорила ей, а Василисе рассказывала сама няня,
что барышня и не
думает выходить замуж,
что статочное ли дело, чтоб ваш барин давно не нашел себе невесты, кабы захотел жениться, и
что еще недавно она видела Самойлу, так тот даже смеялся этому: какая, дескать, свадьба?
«Заложили серебро? И у них денег нет!» —
подумал Обломов, с ужасом поводя глазами по стенам и останавливая их на носу Анисьи, потому
что на другом остановить их было не на
чем. Она как будто и
говорила все это не ртом, а носом.
— Как я рада,
что ты пришел, —
говорила она, не отвечая на его вопрос, — я
думала,
что ты не придешь, начинала бояться!
— Если б я не знала тебя, — в раздумье
говорила она, — я Бог знает
что могла бы
подумать. Боялся тревожить меня толками лакеев, а не боялся мне сделать тревогу! Я перестаю понимать тебя.
— Я
думал,
что болтовня их взволнует тебя. Катя, Марфа, Семен и этот дурак Никита Бог знает
что говорят…
— Милая Ольга Сергевна! Не сердитесь, не
говорите так: это не ваш тон. Вы знаете,
что я не
думаю ничего этого. Но в мою голову не входит, я не понимаю, как Обломов…
— Ты
говорил о ней с таким жаром,
что, право, я начинаю
думать,
что ты ее…
«
Что ж это? — с ужасом
думала она. — Ужели еще нужно и можно желать чего-нибудь? Куда же идти? Некуда! Дальше нет дороги… Ужели нет, ужели ты совершила круг жизни? Ужели тут все… все…» —
говорила душа ее и чего-то не договаривала… и Ольга с тревогой озиралась вокруг, не узнал бы, не подслушал бы кто этого шепота души… Спрашивала глазами небо, море, лес… нигде нет ответа: там даль, глубь и мрак.
— Вот ты теперь станешь
думать, а я буду мучиться,
что ты выдумаешь один про себя. Напрасно я сказала! — прибавила она. — Лучше
говори что-нибудь…
— Не
говори, не
говори! — остановила его она. — Я опять, как на той неделе, буду целый день
думать об этом и тосковать. Если в тебе погасла дружба к нему, так из любви к человеку ты должен нести эту заботу. Если ты устанешь, я одна пойду и не выйду без него: он тронется моими просьбами; я чувствую,
что я заплачу горько, если увижу его убитого, мертвого! Может быть, слезы…
Неточные совпадения
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я
думаю,
что он
подумал,
что я сумасшедшая.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он
говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать,
что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Дома он
говорил очень мало и большею частию размышлял и
думал, но о
чем он
думал, тоже разве Богу было известно.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он
подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы
поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он,
что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
Тут он приказал Селифану ехать поскорее и между тем
подумал про себя: «Это, однако ж, хорошо,
что встретились похороны;
говорят, значит счастие, если встретишь покойника».