Неточные совпадения
По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того
чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой
да не валялись хлебные крошки.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас,
чтоб в шкапах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков
да с пивом и выпьют!
Обломову и хотелось бы,
чтоб было чисто,
да он бы желал,
чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу, лишь только начинали требовать от него сметания пыли, мытья полов и т. п. Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо, что одна мысль об этом приводила барина его в ужас.
В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак не могли заметить сослуживцы и начальники, что он делает хуже, что лучше, так,
чтоб можно было определить, к чему он именно способен. Если дадут сделать и то и другое, он так сделает, что начальник всегда затрудняется, как отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает,
да и скажет только: «Оставьте, я после посмотрю…
да, оно почти так, как нужно».
— Поди ты! Я всегда вперед отдаю. Нет, тут хотят другую квартиру отделывать…
Да постой! Куда ты? Научи, что делать: торопят, через неделю
чтоб съехали…
— Ну, напиши к исправнику: спроси его, говорил ли ему староста о шатающихся мужиках, — советовал Тарантьев, —
да попроси заехать в деревню; потом к губернатору напиши,
чтоб предписал исправнику донести о поведении старосты.
— Э! Какие выдумки! — отвечал Тарантьев. —
Чтоб я писать стал! Я и в должности третий день не пишу: как сяду, так слеза из левого глаза и начнет бить; видно, надуло,
да и голова затекает, как нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илья Ильич, ни за копейку!
— А ты напиши тут, что нужно, — продолжал Тарантьев, —
да не забудь написать губернатору, что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов
чтоб суп был на столе!
Да что ты не велел пирога сделать?
— Ну, ты никогда этак не кончишь, — сказал Илья Ильич, — поди-ка к себе, а счеты подай мне завтра,
да позаботься о бумаге и чернилах… Этакая куча денег! Говорил,
чтоб понемножку платить, — нет, норовит все вдруг… народец!
— Потом от чтения, писанья — Боже вас сохрани! Наймите виллу, окнами на юг, побольше цветов,
чтоб около были музыка
да женщины…
Смотри за всем,
чтоб не растеряли
да не переломали… половина тут, другая на возу или на новой квартире: захочется покурить, возьмешь трубку, а табак уж уехал…
Ты, может быть, думаешь, глядя, как я иногда покроюсь совсем одеялом с головой, что я лежу как пень
да сплю; нет, не сплю я, а думаю все крепкую думу,
чтоб крестьяне не потерпели ни в чем нужды,
чтоб не позавидовали чужим,
чтоб не плакались на меня Господу Богу на Страшном суде, а молились бы
да поминали меня добром.
Ну, а теперь прилягу немного: измучился совсем; ты опусти шторы
да затвори меня поплотнее,
чтоб не мешали; может быть, я с часик и усну; а в половине пятого разбуди.
Да не подумают, однако ж,
чтоб перепела составляли там предмет гастрономической роскоши, — нет, такое развращение не проникло в нравы жителей того края: перепел — птица, уставом в пищу не показанная. Она там услаждает людской слух пением: оттого почти в каждом дому под кровлей в нитяной клетке висит перепел.
А сам все шел
да шел упрямо по избранной дороге. Не видали,
чтоб он задумывался над чем-нибудь болезненно и мучительно; по-видимому, его не пожирали угрызения утомленного сердца; не болел он душой, не терялся никогда в сложных, трудных или новых обстоятельствах, а подходил к ним, как к бывшим знакомым, как будто он жил вторично, проходил знакомые места.
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя,
чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда!
Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
«Мне, должно быть, оттого стало досадно, — думала она, — что я не успела сказать ему: мсьё Обломов, я никак не ожидала,
чтоб вы позволили… Он предупредил меня… „Неправда!“ скажите, пожалуйста, он еще лгал!
Да как он смел?»
Надо бы взять костяной ножик,
да его нет; можно, конечно, спросить и столовый, но Обломов предпочел положить книгу на свое место и направиться к дивану; только что он оперся рукой в шитую подушку,
чтоб половчей приладиться лечь, как Захар вошел в комнату.
—
Да,
да, — повторял он, — я тоже жду утра, и мне скучна ночь, и я завтра пошлю к вам не за делом, а
чтоб только произнести лишний раз и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать, что они уж вас видели… Мы думаем, ждем, живем и надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убеждаюсь, что вы любите меня, как не любили ни отца, ни тетку, ни…
Экая скука!
да еще предлагает на общий счет проложить дорогу в большое торговое село, с мостом через речку, просит три тысячи денег, хочет,
чтоб я заложил Обломовку…
—
Да, то ужасный путь, и много надо любви,
чтоб женщине пойти по нем вслед за мужчиной, гибнуть — и все любить.
—
Да, и скажите, что я, по обстоятельствам, не могу оставить квартиры за собой и что передам ее другому или
чтоб он… поискал…
А ты езди каждый день, как окаянный, с утра к невесте,
да все в палевых перчатках,
чтоб у тебя платье с иголочки было,
чтоб ты не глядел скучно,
чтоб не ел, не пил как следует, обстоятельно, а так, ветром бы жил
да букетами!
Да и Василиса не поверила, — скороговоркой продолжала она, — она еще в успеньев день говорила ей, а Василисе рассказывала сама няня, что барышня и не думает выходить замуж, что статочное ли дело,
чтоб ваш барин давно не нашел себе невесты, кабы захотел жениться, и что еще недавно она видела Самойлу, так тот даже смеялся этому: какая, дескать, свадьба?
Он решился поехать к Ивану Герасимовичу и отобедать у него,
чтоб как можно менее заметить этот несносный день. А там, к воскресенью, он успеет приготовиться,
да, может быть, к тому времени придет и ответ из деревни.
—
Да,
да, милая Ольга, — говорил он, пожимая ей обе руки, — и тем строже нам надо быть, тем осмотрительнее на каждом шагу. Я хочу с гордостью вести тебя под руку по этой самой аллее, всенародно, а не тайком,
чтоб взгляды склонялись перед тобой с уважением, а не устремлялись на тебя смело и лукаво,
чтоб ни в чьей голове не смело родиться подозрение, что ты, гордая девушка, могла, очертя голову, забыв стыд и воспитание, увлечься и нарушить долг…
—
Да не вздумал ли сам нализаться? — остроумно догадался Артемий, — так и тебе дал,
чтоб не завидно было. Пойдем!
— Правда! — ни вопросительно, ни отрицательно повторил Обломов. —
Да, — прибавил он потом, — в самом деле, ты права: только я не хочу,
чтоб они знали о наших свиданиях, оттого и боюсь…
— Я сам не занимался этим предметом, надо посоветоваться с знающими людьми.
Да вот-с, в письме пишут вам, — продолжал Иван Матвеевич, указывая средним пальцем, ногтем вниз, на страницу письма, —
чтоб вы послужили по выборам: вот и славно бы! Пожили бы там, послужили бы в уездном суде и узнали бы между тем временем и хозяйство.
А
чтоб там квартиры на Литейной, ковры
да жениться на богатой, детей в знать выводить — прошло времечко!
— Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А я? Ты видишь, какая я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием,
чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее —
да? Разве это жизнь? Я зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
Наконец часу в десятом Захар отворил подносом дверь в кабинет, лягнул, по обыкновению, назад ногой,
чтоб затворить ее, и, по обыкновению, промахнулся, но удержал, однако ж, поднос: наметался от долговременной практики,
да притом знал, что сзади смотрит в дверь Анисья, и только урони он что-нибудь, она сейчас подскочит и сконфузит его.
— Если он дело знает, кум, я боюсь,
чтоб там чего не вышло. Как узнает, что оброк-то собран, а получили-то его мы,
да, пожалуй, дело затеет…
— Погоди, дай еще подумать.
Да, тут нечего уничтожить, тут закон. Так и быть, кум, скажу, и то потому, что ты нужен; без тебя неловко. А то, видит Бог, не сказал бы; не такое дело,
чтоб другая душа знала.
Чтоб кончить все это разом, ей оставалось одно: заметив признаки рождающейся любви в Штольце, не дать ей пищи и хода и уехать поскорей. Но она уже потеряла время: это случилось давно, притом надо было ей предвидеть, что чувство разыграется у него в страсть;
да это и не Обломов: от него никуда не уедешь.
Она мучилась и задумывалась, как она выйдет из этого положения, и не видала никакой цели, конца. Впереди был только страх его разочарования и вечной разлуки. Иногда приходило ей в голову открыть ему все,
чтоб кончить разом и свою и его борьбу,
да дух захватывало, лишь только она задумает это. Ей было стыдно, больно.
— Что ж? примем ее как новую стихию жизни…
Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог,
чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
— Где, батюшка, Андрей Иваныч, нынче место найдешь? Был на двух местах,
да не потрафил. Все не то теперь, не по-прежнему; хуже стало. В лакеи грамотных требуют:
да и у знатных господ нет уж этого,
чтоб в передней битком набито было народу. Всё по одному, редко где два лакея. Сапоги сами снимают с себя: какую-то машинку выдумали! — с сокрушением продолжал Захар. — Срам, стыд, пропадает барство!