Неточные совпадения
Захар не выдержал: слово благодетельствует доконало его! Он
начал мигать чаще и чаще. Чем меньше понимал он, что
говорил ему
в патетической речи Илья Ильич, тем грустнее становилось ему.
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар.
Начали собираться к чаю: у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке и висках; третий
говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва приходя
в себя.
«Мудрено и трудно жить просто!» —
говорил он часто себе и торопливыми взглядами смотрел, где криво, где косо, где нить шнурка жизни
начинает завертываться
в неправильный, сложный узел.
— Вот уж и завтра! —
начал Обломов, спохватившись. — Какая у них торопливость, точно гонит кто-нибудь! Подумаем,
поговорим, а там что Бог даст! Вот разве сначала
в деревню, а за границу… после…
— Не брани меня, Андрей, а лучше
в самом деле помоги! —
начал он со вздохом. — Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один не сдвинусь с места. Ты правду
говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
— Да неужели вы не чувствуете, что во мне происходит? —
начал он. — Знаете, мне даже трудно
говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает
в глубоком горе, а между тем, странно, и
в горе и
в счастье,
в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же, как
в горе, от слез стало бы легко…
«Да, нельзя жить, как хочется, — это ясно, —
начал говорить в нем какой-то угрюмый, строптивый голос, — впадешь
в хаос противоречий, которых не распутает один человеческий ум, как он ни глубок, как ни дерзок!
— Боже мой! —
говорил Обломов. — Да если слушать Штольца, так ведь до тетки век дело не дойдет! Он
говорит, что надо
начать строить дом, потом дорогу, школы заводить… Этого всего
в целый век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе поедем, и тогда…
— Вы потрудитесь сказать братцу, —
начал говорить Обломов расстановисто, упирая глаза ей прямо
в грудь, — что по обстоятельствам…
— Да, —
начал он
говорить медленно, почти заикаясь, — видеться изредка; вчера опять заговорили у нас даже на хозяйской половине… а я не хочу этого… Как только все дела устроятся, поверенный распорядится стройкой и привезет деньги… все это кончится
в какой-нибудь год… тогда нет более разлуки, мы скажем все тетке, и… и…
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он
начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней
в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно,
говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится на полдороге
в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
— Нет, каков шельма! «Дай,
говорит, мне на аренду», — опять с яростью
начал Тарантьев, — ведь нам с тобой, русским людям, этого
в голову бы не пришло! Это заведение-то немецкой стороной пахнет. Там все какие-то фермы да аренды. Вот постой, он его еще акциями допечет.
Природа
говорила все одно и то же;
в ней видела она непрерывное, но однообразное течение жизни, без
начала, без конца.
— Что ж я тебе скажу? — задумчиво
говорил он. — Может быть,
в тебе проговаривается еще нервическое расстройство: тогда доктор, а не я, решит, что с тобой. Надо завтра послать… Если же не то… —
начал он и задумался.
Неточные совпадения
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, //
В начале нашего романа, //
В глухой, далекой стороне, //
В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал
в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не
говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог
начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что было
в его комнате.
На Руси же общества низшие очень любят
поговорить о сплетнях, бывающих
в обществах высших, а потому
начали обо всем этом
говорить в таких домишках, где даже
в глаза не видывали и не знали Чичикова, пошли прибавления и еще большие пояснения.
— Как же так вдруг решился?.. —
начал было
говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь
в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение
в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним
в несколько минут сошелся на такую короткую ногу, что
начал уже
говорить «ты», хотя, впрочем, он с своей стороны не подал к тому никакого повода.