Неточные совпадения
— Какая у
тебя чистота везде: пыли-то, грязи-то,
Боже мой! Вон, вон, погляди-ка в углах-то — ничего не делаешь!
— Ах
ты,
Боже мой! Ну! — послышалось из передней, и потом известный прыжок.
— Ах
ты,
Боже мой! — с досадой сказал Обломов. — Ведь есть же этакие ослы, что женятся!
— Ах
ты,
Боже мой! Тут староста пишет, что дохода «тысящи две яко помене», а он еще портер набавил! Ну, хорошо, купи портеру.
— Ах
ты,
Боже мой! Что это за человек! — говорил Обломов. — Ну, дай хоть минутку соснуть; ну что это такое, одна минута? Я сам знаю…
— Не
ты ли со слезами говорил, глядя на гравюры рафаэлевских мадонн, Корреджиевой ночи, на Аполлона Бельведерского: «
Боже мой!
«
Боже мой! — думала она. — Вот все пришло в порядок; этой сцены как не бывало, слава Богу! Что ж… Ах,
Боже мой! Что ж это такое? Ах, Сонечка, Сонечка! Какая
ты счастливая!»
— Не увидимся с Ольгой…
Боже мой!
Ты открыл мне глаза и указал долг, — говорил он, глядя в небо, — где же взять силы? Расстаться! Еще есть возможность теперь, хотя с болью, зато после не будешь клясть себя, зачем не расстался? А от нее сейчас придут, она хотела прислать… Она не ожидает…
—
Боже мой! До чего дошло:
ты краснеешь! — с ужасом сказал он. — Как мы неосторожны! Что выйдет из этого?
— Ах
ты,
Боже мой, какая мука! — говорил он весь в поту от страха и неловкого положения.
— Ах
ты,
Боже мой! — с нетерпением перебил он. — Да как
ты сюда-то попала?
«Ах
ты,
Боже мой, сейчас явится!» — думал Обломов, отирая пот на лбу.
—
Ты здесь,
Боже мой! У меня? — говорил он, и вдохновенный взгляд заменился робким озираньем по сторонам. Горячая речь не шла больше с языка.
—
Боже мой! — с ужасом произнес Обломов. — А почем они знают Ильинскую барышню?
Ты же или Анисья разболтали…
— На Ильинской барышне! Господи! Какая славная барышня! Поделом бранили меня тогда Илья Ильич, старого пса! Грешен, виноват: все на вас сворачивал. Я тогда и людям Ильинским рассказал, а не Никита! Точно, что клевета вышла. Ах
ты, Господи, ах
Боже мой!.. — твердил он, уходя в переднюю.
—
Ты ли это, Илья? — упрекал он. —
Ты отталкиваешь меня, и для нее, для этой женщины!..
Боже мой! — почти закричал он, как от внезапной боли. — Этот ребенок, что я сейчас видел… Илья, Илья! Беги отсюда, пойдем, пойдем скорее! Как
ты пал! Эта женщина… что она
тебе…
Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи
боже ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..» Наградит ли оно или нет — конечно, в его воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце.
— Самая это, ваше сиятельство, полезная вещь будет! А для простого народа, для черняди, легость какая — и
боже ты мой! Потому что возьмем, к примеру, хоть этот самый хмель: сколько теперича его даром пропадает! Просто, с позволения сказать, в навоз валят! А тогда, значит, всякий, кто даже отроду хмелем не занимался, и тот его будет разводить. Потому, тут дело чистое: взял, собрал в мешок, представил в прессовальное заведение, получил денежки — и шабаш!
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)
Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. Где ж, где ж они? Ах,
боже мой!.. (Отворяя дверь.)Муж! Антоша! Антон! (Говорит скоро.)А все
ты, а всё за
тобой. И пошла копаться: «Я булавочку, я косынку». (Подбегает к окну и кричит.)Антон, куда, куда? Что, приехал? ревизор? с усами! с какими усами?
Анна Андреевна. Ах,
боже мой, какие
ты, Антоша, слова отпускаешь!
Софья (усмехаясь).
Боже мой! Если б
ты его увидел, ревность твоя довела б
тебя до крайности!
«Неужели это вера? — подумал он, боясь верить своему счастью. —
Боже мой, благодарю
Тебя»! — проговорил он, проглатывая поднимавшиеся рыданья и вытирая обеими руками слезы, которыми полны были его глаза.