Неточные совпадения
Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. Она как столетний старик, около которого все, отжив по очереди
свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову
не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед.
Пушкин занял собою всю
свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, — взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего
не договорился Пушкин.
«Горе от ума» появилось раньше Онегина, Печорина, пережило их, прошло невредимо чрез гоголевский период, прожило эти полвека со времени
своего появления и все живет
своею нетленной жизнью, переживет и еще много эпох и все
не утратит
своей жизненности.
Но пьеса выдержала и это испытание — и
не только
не опошлилась, но сделалась как будто дороже для читателей, нашла себе в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова,
не утратившие
своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь.
И мы здесь
не претендуем произнести критический приговор, в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого — мы, в качестве любителя, только высказываем
свои размышления, тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене.
Что делать актеру, вдумывающемуся в
свою роль в этой пьесе? Положиться на один собственный суд —
не достанет никакого самолюбия, а прислушаться за сорок лет к говору общественного мнения — нет возможности,
не затерявшись в мелком анализе. Остается, из бесчисленного хора высказанных и высказывающихся мнений, остановиться на некоторых общих выводах, наичаще повторяемых, — и на них уже строить собственный план оценки.
Соль, эпиграмма, сатира, этот разговорный стих, кажется, никогда
не умрут, как и сам рассыпанный в них острый и едкий, живой русский ум, который Грибоедов заключил, как волшебник духа какого-нибудь, в
свой замок, и он рассыпается там злобным смехом.
Можно бы было подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к
своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умен, а все прочие около него
не умны.
Недовольство и озлобление
не мешали Онегину франтить, «блестеть» и в театре, и на бале, и в модном ресторане, кокетничать с девицами и серьезно ухаживать за ними в замужестве, а Печорину блестеть интересной скукой и мыкать
свою лень и озлобление между княжной Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушием к ним перед тупым Максимом Максимычем: это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства.
Оба томились, задыхались в
своей среде и
не знали, чего хотеть.
Ни Онегин, ни Печорин
не поступили бы так неумно вообще, в деле любви и сватовства особенно. Но зато они уже побледнели и обратились для нас в каменные статуи, а Чацкий остается и останется всегда в живых за эту
свою «глупость».
Он и в Москву и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет; ему и теперь досадно, что он, вместо нее, нашел одного Фамусова. «Как здесь бы ей
не быть?» — задается он вопросом, припоминая прежнюю юношескую
свою любовь, которую в нем «ни даль
не охладила, ни развлечение, ни перемена мест», — и мучается ее холодностью.
говорит Фамусов и затем чертит такой грубый и уродливый рисунок раболепства, что Чацкий
не вытерпел и в
свою очередь сделал параллель века «минувшего» с веком «нынешним».
Но все еще раздражение его сдержанно: он как будто совестится за себя, что вздумал отрезвлять Фамусова от его понятий; он спешит вставить, что «
не о дядюшке его говорит», которого привел в пример Фамусов, и даже предлагает последнему побранить и
свой век, наконец, всячески старается замять разговор, видя, как Фамусов заткнул уши, — успокаивает его, почти извиняется.
Однако лезет, как все влюбленные, несмотря на
свой «ум», и уже слабеет перед ее равнодушием. Он бросает никуда
не годное против счастливого соперника оружие — прямое нападение на него, и снисходит до притворства.
Софье удалось было совершенно отделаться от новой подозрительности Чацкого, но она сама увлеклась
своей любовью к Молчалину и чуть
не испортила все дело, высказавшись почти открыто в любви. На вопрос Чацкого...
Да никак
не смотреть.
Свое нравственное чувство стерпит, Лиза
не проговорится, Молчалин пикнуть
не смеет. А муж? Но какой же московский муж, «из жениных пажей», станет озираться на прошлое!
До него она
не сознавала слепоты
своего чувства к Молчалину и даже, разбирая последнего, в сцене с Чацким, по ниточке, сама собой
не прозрела на него.
Это — смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутствием всякого намека на идеи и убеждения, путаница понятий, умственная и нравственная слепота — все это
не имеет в ней характера личных пороков, а является, как общие черты ее круга. В собственной, личной ее физиономии прячется в тени что-то
свое, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит воспитанию.
Прежде всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному,
не смеющему поднять на нее глаз, — возвысить его до себя, до
своего круга, дать ему семейные права.
Чацкого роль — роль страдательная: оно иначе и быть
не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они
не знают о
своей победе, они сеют только, а пожинают другие — и в этом их главное страдание, то есть в безнадежности успеха.
Если б у Фамусова при разъезде
не было «укоряющих свидетелей», то есть толпы лакеев и швейцара, — он легко справился бы с
своим горем: дал бы головомойку дочери, выдрал бы за ухо Лизу и поторопился бы со свадьбой Софьи с Скалозубом.
Чацкий породил раскол, и если обманулся в
своих личных целях,
не нашел «прелести встреч, живого участия», то брызнул сам на заглохшую почву живой водой — увезя с собой «мильон терзаний», этот терновый венец Чацких — терзаний от всего: от «ума», а еще более от «оскорбленного чувства».
Теперь, в наше время, конечно, сделали бы Чацкому упрек, зачем он поставил
свое «оскорбленное чувство» выше общественных вопросов, общего блага и т. д. и
не остался в Москве продолжать
свою роль бойца с ложью и предрассудками, роль — выше и важнее роли отвергнутого жениха?
Он очень положителен в
своих требованиях и заявляет их в готовой программе, выработанной
не им, а уже начатым веком.
Он
не гонит с юношескою запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать
свой срок, что может и должно быть терпимо.
Он требует места и свободы
своему веку: просит дела, но
не хочет прислуживаться, и клеймит позором низкопоклонство и шутовство.
Итак, лжет и он, потому что ему нечего сказать, и лжет все то, что жило ложью в прошлом. Старая правда никогда
не смутится перед новой — она возьмет это новое, правдивое и разумное бремя на
свои плечи. Только больное, ненужное боится ступить очередной шаг вперед.
Всеми ими управляет одно: раздражение при различных мотивах. У кого, как у грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие, — но всем им достается в удел
свой «мильон терзаний», и никакая высота положения
не спасает от него. Очень немногим, просветленным Чацким, дается утешительное сознание, что они недаром бились — хотя и бескорыстно,
не для себя и
не за себя, а для будущего и за всех, и успели.
И так же он умер, уничтоженный «мильоном терзаний», убитый лихорадкой ожидания и
не дождавшийся исполнения
своих грез, которые теперь — уже
не грезы больше.
Это несправедливо. Ставить рядом с Онегиным Чацкого нельзя: строгая объективность драматической формы
не допускает той широты и полноты кисти, как эпическая. Если другие лица комедии являются строже и резче очерченными, то этим они обязаны пошлости и мелочи
своих натур, легко исчерпываемых художником в легких очерках. Тогда как в личности Чацкого, богатой и разносторонней, могла быть в комедии рельефно взята одна господствующая сторона — а Грибоедов успел намекнуть и на многие другие.
Кто
не знал или
не знает, каждый в
своем кругу, таких умных, горячих, благородных сумасбродов, которые производят
своего рода кутерьму в тех кругах, куда их занесет судьба, за правду, за честное убеждение?!
Не надо забывать, что такие пьесы, как «Горе от ума», «Борис Годунов», публика знает наизусть и
не только следит за мыслью, за каждым словом, но чует, так сказать, нервами каждую ошибку в произношении. Ими можно наслаждаться,
не видя, а только слыша их. Эти пьесы исполнялись и исполняются нередко в частном быту, просто чтением между любителями литературы, когда в кругу найдется хороший чтец, умеющий тонко передавать эту
своего рода литературную музыку.
К сожалению, давно уже исполнение пьесы на сцене далеко
не соответствует ее высоким достоинствам, особенно
не блестит оно ни гармоничностью в игре, ни тщательностью в постановке, хотя отдельно, в игре некоторых артистов, есть счастливые намеки или обещания на возможности более тонкого и тщательного исполнения. Но общее впечатление таково, что зритель, вместе с немногим хорошим, выносит из театра
свой «мильон терзаний».
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с
своей душой // Был недоволен сам собой.
Вот, окружен
своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня
не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно.
Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под
свой покров.
И снится чудный сон Татьяне. // Ей снится, будто бы она // Идет по снеговой поляне, // Печальной мглой окружена; // В сугробах снежных перед нею // Шумит, клубит волной
своею // Кипучий, темный и седой // Поток,
не скованный зимой; // Две жердочки, склеены льдиной, // Дрожащий, гибельный мосток, // Положены через поток: // И пред шумящею пучиной, // Недоумения полна, // Остановилася она.