Неточные совпадения
Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то,
что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать
на тех, которые
не могут кусаться.
Наслаждение выражалось
на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам
не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так
что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его.
Воротничок
на нем был узенький, низенький, так
что шея его, несмотря
на то
что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят
на головах целыми десятками русские иностранцы.
Ни один раз в жизни
не обратил он внимания
на то,
что делается и происходит всякий день
на улице,
на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда,
что заметит даже, у кого
на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, —
что вызывает всегда лукавую усмешку
на лице его.
Но Акакий Акакиевич если и глядел
на что, то видел
на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему
на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он,
что он
не на середине строки, а скорее
на середине улицы.
Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе
не замечая их вкуса, ел всё это с мухами и со всем тем,
что ни посылал Бог
на ту пору.
Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда всё уже отдохнуло после департаментского скрипенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того,
что задает себе добровольно, больше даже,
чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто
на улицу, определяя его
на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто
на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии
не может отказаться русский человек, или даже, когда
не о
чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать,
что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда всё стремится развлечься, — Акакий Акакиевич
не предавался никакому развлечению.
Увидевши, в
чем дело, Акакий Акакиевич решил,
что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря
на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и
не питал в голове какого-нибудь другого предприятия.
Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо,
не попадал и потому очень сердился
на темноту и даже
на самую нитку, ворча вполголоса: «
Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно,
что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его: «осадился сивухой, одноглазый черт».
Он ничего этого
не заметил, и потом уже, когда натолкнулся
на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка
на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и то потому,
что будочник сказал: «
Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставило его оглянуться и поворотить домой.
Акакий Акакиевич думал, думал и решил,
что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя по крайней мере в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам,
не зажигать по вечерам свечи, а если
что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее по камням и плитам, почти
на цыпочках, чтобы таким образом
не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы
не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем.
Петрович
не упустил при сем случае сказать,
что он так только, потому
что живет без вывески
на небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а
на Невском проспекте с него бы взяли за одну только работу семьдесят пять рублей.
Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать,
что он ничуть
не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня
на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник».
Так
что, наконец, Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез,
что ему нужно лично видеть самого частного,
что они
не смеют его
не допустить,
что он пришел из департамента за казенным делом, а
что вот как он
на них пожалуется, так вот тогда они увидят.
Вместо того, чтобы обратить внимание
на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да
не заходил ли он и
не был ли в каком непорядочном доме, так
что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам
не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели, или нет.
Повествование о грабеже шинели, несмотря
на то,
что нашлись такие чиновники, которые
не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же многих тронуло.
А значительное лицо, довольный тем,
что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью,
что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул
на приятеля, чтобы узнать, как он
на это смотрит, и
не без удовольствия увидел,
что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.
Несколько дней после его смерти послан был к нему
на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с
чем, давши отчет,
что не может больше придти, и
на запрос «почему?» выразился словами: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили».
Но кто бы мог вообразить,
что здесь еще
не всё об Акакии Акакиевиче,
что суждено ему
на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за непримеченную никем жизнь?
По Петербургу пронеслись вдруг слухи,
что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч,
не разбирая чина и звания, всякие шинели:
на кошках,
на бобрах,
на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной.
Сострадание было ему
не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря
на то
что чин весьма часто мешал им обнаруживаться.
Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился
на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а
что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так
что он совершенно ничем
не мог быть связан.
Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел,
что рот мертвеца покривился и, пахнувши
на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно!
не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть
не умер.
Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши
на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!», но здесь он, подобно весьма многим имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх,
что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка.
И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так
что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу
на табак, — итак, будучи бессилен, он
не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока, наконец, привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе
чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых
не найдешь.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе
на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (
Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), //
Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
